Тем летом в Леогане стояла такая жара, что лягушки большей частью полопались, испугав этим не только детей, которые, бывало, загоняли их на закате в реку, и родителей, торопливо счищавших с пальцев дряблые останки, но и мою тридцатидевятилетнюю сестру Леле, которая была на четвертом месяце первой беременности и боялась, что если сделается еще жарче, то она сама лопнет. Какое-то время, пока лягушки гибли, мы этого не замечали — главным образом потому, что они гибли тихо. Вероятно, на смену каждой издохшей возникала на берегу новая, точно такая же на вид, и нам могло показаться, что идет нормальный циклический процесс, что старость уступает дорогу юности, смерть расчищает место для жизни — порой медленно, порой быстро, в точности как у нас.
— Это явный знак: надо ждать чего-то ужасного, — сказала мне Леле однажды особенно душным вечером, когда мы сидели на верхней веранде родительского дома. Хотя мой отец, который был мировым судьей города Леогана, умер десять с лишним лет назад, а мать еще пятью годами раньше, я никогда не переставал думать о своем, а теперь и сестрином, жилище как об их доме. Кукольно-пряничный деревянный фасад папа со всей тщательностью вычертил собственноручно, посвящая этому все вечера после работы, перерисовывая и совершенствуя каждую деталь по ходу строительства. Они с мамой ездили в столицу покупать рифленое железо и жалюзи с каймой, а в то время (нас с сестрой еще не было на свете) поездка на старом грузовичке, доставшемся им в наследство от моего деда-полуфранцуза, предыдущего мирового судьи, занимала несколько мучительных часов. Остов грузовичка и ныне ржавел, врастал в землю, как заброшенный памятник, где-то среди миндальных деревьев на наших трех гектарах.
На веранде было лишь ненамного прохладней, чем в наших с сестрой спальнях — тех же, что и в детстве, — где на полках, как тогда, так и сейчас стояли бесчисленные кожаные тетради с записями людских забот и жалоб, поглощавших дни, а то и ночи отца и деда. В прошлом году я решил прочесть все эти тетради, а потом отвезти их в город в архив. И теперь, несмотря на свое положение, сестра, разъехавшаяся с мужем, помогала мне в них разбираться.
— Во всех этих записях, — сказала Леле, — нет ничего про такую гибель лягушек.
До беременности она была заядлой курильщицей, и иногда, если она делала какое-нибудь заявление — а голос у нее был такой, что почти все сказанное звучало у нее как заявление, — казалось, что она слегка задыхается. Сейчас это чувствовалось еще сильнее — видимо, ребенок уже начал давить на легкие, — но, если вспомнить, она уже в детстве так разговаривала, порой даже нарочно усиливая шепелявость, из-за которой ее тон странным образом становился еще более убежденным.
— Я пытался выяснить у людей, в чем тут дело, — сказал я ей. — Даже врачам знакомым звонил в Порт-о-Пренс.
— Что может врач понимать в смерти лягушек? — отмахнулась она. — Тут нужен настоящий крупный ученый, знаток природы.
Резко откинув голову назад — три длинные косы качнулись в вечернем воздухе, — Леле хлопнула для выразительности ладонью и добавила:
— Попомни мои слова. Лето еще не пройдет, как тут случится беда.
Мы жили всего в километре от реки, и одной из бед, подумал я, наверно, станет запах гниющих лягушек, но дни шли, а запах не появлялся. Под неистовым солнцем клочья блестящей кожицы и крохотные внутренности мгновенно высыхали и становились частью берега.
Это было очень хорошо для Леле, которая на той стадии беременности оставалась стройной и подтянутой — во многом из-за отсутствия аппетита. Бóльшая часть запахов вызывала у нее тошноту, исключение составлял лишь затхлый аромат старинных чернил и рассыпающейся бумаги, которым она так наслаждалась, что я всерьез подозревал, будто она втихомолку маленькими кусочками жует тетради с городскими анналами.
Через неделю после того, как Леле сделала свое предсказание, лягушки и вовсе перестали быть проблемой. Где-то в горах прошли дожди, река вышла из берегов, утопила оставшихся лягушек, оставила широкую полосу обильных песчано-глинистых наносов и мимоходом испортила поле с травой ветивер, которую я, как мой отец и дед, добросовестно сеял в начале каждого сезона. Бывали годы, когда эта трава приносила мне доход: она не только спасает почву от эрозии, но и применяется в парфюмерии. Деньги я тратил на то, чтобы сажать новые миндальные деревья там, где наша земля граничит с дорогой. Леле очень любила миндальные деревья, и до беременности, когда она с мужем Гаспаром сюда наведывалась, они часами давили волокнистые плоды речными камнями, чтобы извлечь зерна.
Тем утром, когда Гаспар приехал навестить Леле, мне надо было в суд — выступить свидетелем по делу бывшего священника, который требовал возместить издержки на его психиатрическое лечение. Священник утверждал, что начальник полиции принуждал его соборовать заключенных, которых затем казнили в отсутствие судебного чиновника. Племянница священника, у которой он поселился, когда у него забрали приход, попросила меня составить от ее имени заявление о психической болезни священника, и все, что я намеревался сделать в суде, — это повторить очевидное: что по той или иной причине священник сошел с ума. Судья, не имея никакой охоты возиться с делами, которые не сулят взяток, скорее всего, отклонил бы иск с ходу, но ожидались два местных радиожурналиста, и он волей-неволей должен был ломать комедию и делать вид, что выслушивает доводы.
Юридического образования у меня нет. Все свои познания я приобрел, следуя за отцом, как тень. Подход к делу у него всегда был одинаковый. Наша задача, говорил он, только свидетельствовать, а не участвовать. Составить по просьбе человека документ — письменное показание, нотариально заверенное заявление, которое потом можно будет использовать в каких-либо юридических процедурах. Выступаешь в суде — говори только о том, что видел своими глазами, и только когда тебя спрашивают. Никаких предположений, никаких догадок.
Именно так я повел себя с Леле и Гаспаром. Когда машина Гаспара приблизилась к нашему дому, я нарочно не стал медлить и двинулся на своей машине в противоположную сторону. Судя по всему, мне предстояло участвовать в их бракоразводном процессе. Будет еще время занять ту или иную позицию.
Ни священник, ни его племянница не явились, поэтому судья отклонил иск. За те десять лет, что я исполнял свою должность, я обнаружил, что люди чаще всего не приходят. Многим просто хотелось разговора как такового — на месте событий или у меня в офисе, где я делал большинство записей. Другие заранее знали, каким будет решение, или были слишком испуганы, чтобы прийти.
Когда я вернулся домой обедать, машина Гаспара все еще стояла. Гаспар был человек маленького роста, ниже Леле, даже когда она была босиком. Но красивый — темно-коричневое лицо эльфа, широкая улыбка, от которой он не способен был удержаться даже в рассерженном состоянии. Он происходил из семьи портных и одевался очень хорошо. В последнее время предпочитал воздушные белые рубашки с вышивкой и свободные хлопчатобумажные брюки.
Когда я вошел, Леле и Гаспар сидели у противоположных стен гостиной: он — в нашем шестидесятилетнем шезлонге с геральдическими французскими лилиями, она — в кресле-качалке у двери с жалюзи, выходящей на испорченное наводнением поле с травой ветивер.
Неторопливо вошла Марта, которая служила у нас с незапамятных времен и принимала роды, когда появились на свет и я, и сестра. Она взяла у Гаспара пустой стакан и поставила на маленький блестящий поднос. Я представил себе, как Гаспар сидел тут все утро, растягивая на долгие часы один-единственный стакан вкусного фирменного лимонада Марты с ванильной эссенцией и глядя на безучастный профиль Леле. Марта, хоть я и нанял ей в помощь служанку помоложе, предпочитала легкую работу делать сама, в том числе обслуживать гостей. Марте было уже под семьдесят — примерно столько же, сколько было бы сейчас нашей матери. И такие же лунообразное лицо и коренастая фигура. Мальчиком я воображал, что мама и Марта — сестры. Я и теперь не уверен, что это не так.
Я подождал, пока Марта выйдет из комнаты, и, потирая руки, спросил:
— Ну что, любовная парочка, помирились?
Гаспар поднял на меня взгляд, и его непроизвольная улыбка на миг стала враждебной. Раньше никогда такого не было, чтобы он, улыбаясь, чуть не скрежетал зубами.
— Она вам не сказала разве? — спросил он.
Я пожал плечами, глядя на сестру, которая не отводила глаз от опустошенного поля.
— Нам надо расчистить это поле, — проговорила она наконец. — И чем скорее, тем лучше. Может быть, что-нибудь еще удастся спасти.
— Бывает так, что нечего спасать, — сказал Гаспар.
Он встал и метнулся мимо меня, но, дошагав до двери, около которой сидела Леле, вернулся и положил руку мне на плечо.
— Прошу прощения, брат, — сказал он. — Лучше вам было этого не видеть.
Я покачал головой, не зная, что сказать. Казалось, что все карты на руках у Леле. Ее ход.
Я подождал, пока не услышал, что Гаспар запустил мотор. Когда под шинами заскрипел гравий дорожки, я спросил сестру:
— Ты уверена, что сейчас подходящее время для непримиримых противоречий?
Она встала с кресла и закрыла двустворчатую дверь, отчего в комнате стало довольно сумрачно.
— Не хочу об этом разговаривать, — сказала она и с размаху села на один из диванов у заставленного камина.
— Он что, изменяет тебе? — спросил я. — Если так, я поищу способ отправить его в тюрьму.
— Нет, не изменяет.
— А ты ему?
В ответ она широко раскрыла глаза и показала на свой живот.
— Это его ребенок? — спросил я, садясь на пол у ее ног.
— Какой же ты дурак.
Положив голову ей на колени, я почувствовал себя как в детстве, когда, опустошенный, прибегал домой после того, как сопровождал отца, регистрировавшего чью-то смерть.
— Ты не сможешь делать эту работу, если не перестанешь плакать на месте события, — говорил папа, давая мне подзатыльник на глазах у свидетелей произошедшего. Один раз мне даже довелось увидеть обезглавленный труп. Родной брат этого человека, повздорив с ним из-за участка земли, отхватил ему голову мачете. Тем вечером Леле позволила мне уснуть в ее постели, и, самое важное, она позволила мне плакать.
— Ты уверена, что не хочешь со мной поделиться?
— Может быть, когда-нибудь в другой раз, — сказала она.
— Мы пользовались хоть однажды этим камином? — спросил я, показывая на единственную бетонную часть дома — на квадратную выемку, которую Леле недавно наполнила огромными декоративными свечами.
— Марта, наверно, знает лучше, — ответила она, — но я помню только один случай: в тот вечер, когда ты родился. Весь дом был полон дыма и едва не сгорел.
