Ответственный секретарь Союза комитетов солдатских матерей России Валентина Мельникова объясняет, как избежать призыва в армию и рассказывает о поддельных комитетах солдатских матерей, созданных Министерством обороны.
Все началось в марте 1989 года, а я присоединилась в августе. Идея, под которую впервые собирались солдатские семьи, — вернуть студентов, призванных из вузов. В конце афганской войны отсрочки для них отменили, перво- и второкурсников забрали, а когда 15 февраля из Афганистана вывели войска, право на отсрочку в закон вернули. Но ребята уже были призваны и служили. Их родители требовали вернуть детей досрочно, боролись за свои 176 тысяч студентов и добились постановления правительства.
Когда все досрочно уволились, основоположники ушли: вроде как решение есть — и все, дело сделано. Им тогда помогал Михаил Пастернак, журналист из «МК». Ему было жалко идею, они ведь вместе придумали название «Всесоюзный комитет солдатских матерей» — была победа, было интересно. Так что когда народ разошелся, Пастернаку захотелось все равно продолжать, и он сказал: «В Энергетическом институте готовы помещение предоставить, давайте напечатаем объявление, что вы проводите собрание». И объявление дали: все, кого беспокоит военная служба и призыв, приходите в августе. Пришло человек 40 — все уже с разными проблемами. У меня была идея собрать какую-то группу еще до того, как я услышала про Комитет: я всегда знала, что я своих детей в армию не отдам, а они у меня были как раз призывного возраста. Я это решила в 1979-м, когда войска в Афганистан ввели, подумала, надо просто собирать родителей, пытаться как-то разгрести весь этот чудовищный бардак и отменить призыв. Тем более что мы 5 лет прожили в ГДР, где муж работал в советско-германском акционерном обществе «Висмут», я бывала там в гарнизонах и видела всю эту Советскую армию.
Я видела, какие дают взятки, чтобы попасть в Европу, и какие взятки, чтобы попасть в Академию, и какие взятки, чтобы жену на работу устроить. Чтобы перейти в хороший гарнизон, нужно было дать сумму, равную стоимости автомобиля. Как это происходит сейчас, меня не волнует, потому что если ко мне обратится офицер, мы его без взятки переведем... А первое свое посещение гарнизона в Карлмарксштадте на Ленинштрассе я очень хорошо помню — как у стеклянного магазинчика два бойца у третьего 8 марок отнимали, его «зарплату». Причем все трое в фурункулах, в синяках. Или как в другой раз: через плац иду, десять утра, все офицеры стоят, а абсолютно пьяный полковник громко, на весь плац, кроет их матом. Поэтому я ненавижу слушать все эти разговоры про Советскую армию — я же прекрасно знаю, что не было в ней ничего хорошего.
1 апреля 2009 года Главная военная прокуратура сообщила, что при проверке строительства двух жилых домов Минобороны в поселке Нахабино было выявлено нецелевое расходование 150 млн рублей, то есть по 75 млн рублей с каждого дома.
По сведениям врио начальника Центральной военно-врачебной комиссии полковника Виктора Красникова, именно такую сумму Министерство обороны ежегодно тратит на дополнительное питание для всех новобранцев, призванных с дефицитом массы тела, то есть истощением — каждый год в войска направляется 25 тысяч срочников с этим диагнозом.
Замечу, что объявление — это была очень хорошая идея. Те, у кого был кураж для работы, а это не больше 10% исходного актива, еще остались. И тут как раз подключились мы: пришли на самое первое собрание с разными проблемами. Нас было человек сорок. У многих были сыновья-призывники, — тогда ведь невозможно было ничего выяснить: какие документы нужны, кто что решает, кого куда посылают. Изначально у нас в Комитете были коллеги из союзных республик — из Прибалтики, Армении, Украины, Азербайджана, и у каждого был свой уровень контактов с военными. Так что мы очень быстро нашли нормативные документы. Наши тетки в Вильнюсе за бутылку коньяка взяли у военкома на трое суток расписание болезней, передали его в Москву, я у себя на работе отксерила все 286 страниц, и с тех пор у нас появилось страшное оружие. В том числе и лично у меня: я с интересом увидела, что мой старший сын непригоден, потому что он лунатик. А ведь большая часть людей не знала, с какой болезнью призывать можно, с какой нет...
Мы сразу пошли по всем высоким кабинетам, и нас принимали, потому что никуда не могли от нас деться. У нас были конкретные требования: кроме отмены призыва и перехода к добровольной службе — это уже тогда был наш тезис, с августа 1989 года! — у нас был список из 26 текущих проблем. Я недавно разбирала архивы, и могу сказать, что мы добились почти всего, чего хотели: ввели страховку в 1991-м, появились открытые документы и упорядоченный учет в военкоматах, отменили стройбаты, практически перестали отправлять с Севера на Юг и с Юга на Север... В советское время это был ужас, когда весной ребят из Армении, Грузии и Азербайджана, где уже лето, отправляли на Новую Землю, на Северный Урал и в Анадырь. Это влекло за собой повальный туберкулез. Так вот, проще перечислить то, чего мы не сделали. Самое печальное, конечно, — не удалось призыв отменить, а это наша главная миссия.
Поначалу это была абсолютно волонтерская затея: не было ни помещения, ни денег, ни телефона, и проблем у нас тоже не было. Все, что мы делали, мы делали за свой счет и в свободное время; все — на нереальном энтузиазме, потому что страшнее наших историй тогда ничего не было. Только если тюремные. Потом, когда распался Союз, один прекрасный мужик — Алексей Смирнов из настоящей Хельсинкской группы — захотел объединить нас с коллегами-правозащитниками из первых диссидентов. Мы учредили Центр по правам человека, Смирнов пошел в администрацию Ельцина и, используя свои диссидентские связи, добился, чтобы под наши 12 организаций выделили 5 комнат в Лучниковом переулке в здании, которое принадлежало раньше ЦК ВЛКСМ. Мы с фондом «Право Матери» с самого начала договорились, что родителям погибших будут помогать они, потому что было совершенно невозможно нашим организациям сидеть в одной комнате: приходили одновременно две мамы, у одной сын погиб, у другой — живой, обе плачут, сделать ничего невозможно, а потом орать друг на друга начинают. Через нас прошли десятки тысяч семей погибших, я знаю, что к жизни потом адаптируются единицы: они даже между собой все время ругались, эти сто человек, у которых погибли дети.
Но до 1 июня 1990 года проблем у нас, повторюсь, не было. Мы все вместе выходили на пикеты, стояли у гостиницы «Москва», где жили депутаты Верховного Совета, и нас охраняли те же кагэбэшники, что и гостиницу. Никто нас никогда не разгонял, родители погибших стояли с нами, мы им помогали, они нам. В 1989 году, когда создался Всесоюзный комитет солдатских матерей, туда приходили все: и родители, у которых дети погибли, и те, у кого служили, и те, у кого были они призывники, как у меня. Но когда мы встретились с Горбачевым и провели всесоюзную конференцию в Верховном Совете, в Комитете по молодежи, Главное политуправление поняло, что мы сила.
