Использование различных технологий изменяет работу мозга. Умение читать и писать — это когнитивные инструменты, которые после их приобретения меняют то, как мозг обрабатывает информацию. Когда психологи используют технологию нейровизуализации — например магнитно-резонансную томографию — для сравнения работы мозга грамотных и неграмотных людей при выполнении некоего задания, они находят множество различий.

Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
Далее Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards

Исследователь Александр Кастро-Кальдас пришел к выводу, что обработка информации в двух полушариях различается у тех, кто умеет и не умеет читать. Ключевой участок мозолистого тела (corpus callosum) оказался толще у грамотных, причем «затылочная доля обрабатывала информацию медленнее у тех, кто научился читать уже взрослым, чем у тех, кто научился этому еще в детстве». Психологи Остроски-Солис, Гарсиа и Перес давали грамотным и неграмотным комплекс когнитивных тестов, одновременно изучая их электроэнцефалограммы. Они пришли к выводу, что «приобретение навыков письма и чтения изменило всю организацию когнитивной деятельности мозга не только в вопросах, связанных с языком, но и в том, что касается зрительного восприятия, логического мышления, работы памяти и формального эксплуатационного мышления». Если грамотность влияет на то, как мы мыслим, представьте, как на это влияет интернет и десять часов в день перед одним или другим экраном.

Первое поколение тех, кто вырос с компьютером, сегодня только достигает взросления, а потому у нас нет научных исследований всех последствий повсеместной «подключенности». Но у меня есть несколько догадок, основанных на моем собственном поведении. Когда я делю или умножаю большие цифры, мне не нужно запоминать промежуточные значения — я уже давно научился их записывать. Благодаря карандашу и бумаге я становлюсь «сообразительней» в арифметике. Точно так же я уже не запоминаю фактов, или даже того, откуда я их узнал. Я научился разыскивать их в сети. Интернет стал моим новым карандашом и бумагой, и теперь я стал «сообразительней» во всем, что касается фактического знания.

Но мое знание теперь куда более хрупко. На любой найденный мною факт всегда найдется кто-нибудь, кто его оспаривает. Каждый факт имеет свой антифакт. Система гиперссылок подчеркивает эти антифакты так же ярко, как и сами факты. Одни антифакты просто глупы, другие спорны, а третьи вполне обоснованны. Но нельзя положиться на экспертов для их сортировки, потому что на каждого эксперта найдется такой же сведущий антиэксперт. Все, что я узнаю, со временем размывается этими антифактами. Моя уверенность в чем бы то ни было уменьшилась. Вместо того чтобы пользоваться внешними авторитетами, мне приходится полагаться на собственную уверенность — не только в вещах, которые важны для меня лично, но и во всем, к чему я прикасаюсь, включая те вещи, о которых я при всем желании не могу получить информацию напрямую. Это означает, что, в общем, я все чаще думаю о том, что могу быть не прав. С научной точки зрения можно считать это идеальным состоянием. Но в таких условиях неимоверно возрастает вероятность того, что я изменю своему мнению без веской на то причины. Как бы то ни было, примирение с неуверенностью изменило то, как я думаю.

Неуверенность — это своеобразная текучесть. Мое мышление стало куда менее постоянно, чем, например, текст в книге, оно приближается к текучести текста в «Вики­пе­дии». Я чаще меняю свое мнение. Мой интерес к вещам растет и падает гораздо быстрее. Мне менее интересна истина и более интересны разные правды. Я чувствую, насколько важно субъективное для составления объективного из общего множества информационных точек. Постепенный, кропотливый прогресс, удел несовершенных наук, кажется единственным способом узнать что-либо. Захваченный во всемирную сеть, я сам ощущаю себя сетью, ищущей стабильности в нестабильных частях. И вот, пытаясь собрать правды из полуправд, неправд и каких-то других правд, разбросанных во всемирном потоке (за сборку теперь отвечает каждый из нас, а не власти, как это было раньше), я невольно склоняюсь к текучему образу мысли (сценарии, временные убеждения) и к текучим ресурсам — мэшапам, твиттеру, поисковику. Путешествие по этой скользкой, сотканной из идей паутине часто похоже на сон наяву.

Сегодня я был в толпе людей, наблюдавших за тем, как босоногий мужчина ел грязь; потом лицо поющего мальчика начало плавиться; потом Санта спалил свою елку; потом, на самой макушке мира, я плавал внутри глинобитного дома; потом кельтские узлы неожиданно развязались; потом какой-то парень сказал мне формулу для изготовления чистого стекла; потом я наблюдал за собой — в старших классах школы, за рулем велосипеда. И это всего лишь несколько моих первых минут в интернете сегодня. Гипнотическое состояние, в которое мы впадаем, путешествуя по никуда не ведущим тропам из ссылок, может быть ужасной тратой времени или, как в случае со снами, продуктивной тратой времени. Возможно, мы подключаемся к коллективному подсознанию, что неосуществимо в случае с направленным потоком телевидения, радиопередачи или газеты. Возможно, интернет-гипноз — это шанс для всех нас увидеть один и тот же сон, независимо от того, на что мы кликаем. Этот сон наяву также стирает границу между мыслями серьезными и шутливыми. Проще говоря, я уже не могу сказать, когда я играю, а когда работаю в сети. Для некоторых людей в этом и состоит основной недостаток интернета — дорогостоящий способ впустую потратить время, источник бессмыслицы. Я, напротив, ценю впустую потраченное время как необходимое условие творческого процесса. Более того, мне кажется, что объединение игры и работы, серьезного мышления и игрового, стало одним из величайших завоеваний интернета.

В действительности способность интернета ослаблять наше внимание сильно преувеличена. Я замечаю, что всё более мелкие осколки информации могут полностью поглощать внимание моего перегруженного образованием мозга. И не только моего. О невозможности сопротивляться соблазну быстрых, крошечных информационных квантов говорят все. В ответ на это интернет-культура принялась за демонтаж крупных конструкций и продажу их по частям. Музыкальные альбомы разбиваются и продаются отдельными песнями. Фильмы становятся трейлерами (и мне кажется, что многие трейлеры действительно лучше фильмов, из которых они сделаны). Газеты становятся постами из Twitter. Научные статьи подают нарезкой на Google. Я радостно плаваю в этом растущем океане квантов.

Когда я бросаюсь к интернету в поисках этих осколков или просто чтобы помечтать наяву, я начинаю думать совершенно иначе. Мое мышление более активно, в нем все меньше созерцательного элемента. Я не просто бесцельно разжевываю свои догадки, подкрепляя их своей же безграмотностью, — засучив рукава, я берусь за дело. Я ищу, исследую, расспрашиваю, реагирую на одни данные и пропускаю другие, делаю записи, ставлю закладки и в конечном итоге пытаюсь составить что-то свое. Мне нечего ждать. В этом нет никакой необходимости. Я проверяю идею в действии, прежде чем обдумать ее. Для некоторых в этом и есть изъян интернета — потеря способности к размышлению. Для других все это лишь напряженная и тупая работа, или переливание из пустого в порожнее, или просто замена действия бездействием. Слушая подобные рассуждения, я всегда думаю про себя: по сравнению с чем? По сравнению с пассивным потреблением телевидения, или поглощением утренней газеты, или просто с лежанием на диване и медитацией над разной ерундой? Я гораздо более производителен в действии.

Появление блогов и «Вики­пе­дии» — это формы проявления той же тенденции. Сначала действовать (писать), а потом думать (фильтровать). Я представляю себе, как сотни миллионов людей сидят у своих компьютеров буквально в эту минуту. По‑моему, они не просто впустую тратят время, перепрыгивая с одной глупой ссылки на другую. По‑моему, они вовлечены в форму более плодотворного мышления и проводят время интересней, чем это могли себе представить те же сотни миллионов человек еще 50 лет назад.

Этот подход способствует производству информации крошечными квантами, но, что самое удивительное, он в то же время позволяет уделять больше внимания на порядок более сложным и громоздким интеллектуальным продуктам. Подобные творения содержат больше данных, они рассчитаны на то, что на них будет затрачено больше внимания и времени, и с расширением интернета они становятся все более успешными. Эта параллельная тенденция менее заметна из-за недальновидного отождествления интернета с текстом. На первый взгляд, интернет состоит лишь из слов на экране — Google, газеты, блоги. Но за текстом стоит гораздо более значительное подбрюшье интернета — двигающиеся на экране изображения. Сегодня люди (и не только молодежь) в первую очередь обращаются не к тексту или книгам. Если у них возникает вопрос, то они (в том числе и я) идут на YouTube.

Для развлечения мы пользуемся сайтами онлайн-игр или качаем на торренте фильмы, включая и документальные (индустрия которых переживает сегодня ренессанс). Новые визуальные форматы заполонили интернет. Именно они находятся сегодня в центре мировой паутины, не только тексты. Благодаря сетевым фанатам, а также возможности закачивать, перематывать и пересматривать видео онлайн, режиссеры начали снимать фильмы продолжительностью более 100 часов. В эпопеях вроде Lost и The Wire бесконечно много переплетенных сюжетных линий, огромное количество главных действующих лиц, потрясающие по глубине характеры. Все это требует постоянного внимания зрителя, которого не могло добиться ни телевидение, ни 90-минутный формат и которое, наверное, шокировало бы Диккенса и других романистов прошлого. Можно представить, как бы они удивились: «Вы хотите сказать, что они способны следить за всем этим, а потом хотят еще? Сколько же лет это должно продолжаться?» Я бы никогда не поверил в то, что способен получать удовольствие от таких запутанных историй или беспокоиться о том, чтобы не пропустить серию. Но постепенно мой интерес к подобным вещам вырос. Точно так же в глубине, сложности и в общих требованиях к потребителю компьютерные игры могут сравниться как с бесконечными фильмами, так и с любой великой книгой. Но главное, в чем интернет изменил мое мышление, — он свел все мое внимание в одну точку. Может показаться, будто я провожу бесконечное количество наносекунд, читая посты в Twitter, и бесконечное количество микросекунд, блуждая между страничками или переключая каналы, и трачу какие-то минуты на чтение фрагментов из книг, один за другим. Однако на самом деле я трачу десять часов в день на одну вещь — интернет.

Я обращаюсь к нему минута за минутой, день за днем и уделяю ему, по сути, все свое внимание. Точно так же, как и вы. Человечество постепенно налаживает беспрерывный и интенсивный контакт с этой огромной штуковиной. Тот факт, что она сделана из миллиона небрежно собранных деталей, немного нас озадачивает. Создатели сайтов, толпы сетевых комментаторов, интернет-магнаты, неохотно позволяющие нам иногда скачивать их фильмы, — все они не верят, что являются всего лишь пикселями в этом огромном всемирном шоу. Но на самом деле — так оно и есть. Все это — один огромный передаточный механизм с двумя миллиардами подключенных к нему мониторов. Весь этот клубок соединений, включающий все книги, страницы, посты, фильмы, игры, каналы, — один всемирный фильм или книга, которую мы еще только учимся читать. Знание того, что это большая штуковина существует и что я все время к ней подключен, изменило то, как я думаю.