Сколько человек пропадает в России?

МВД, ноябрь 2008 года: около 70 000 человек (как взрослых, так и детей) в год, примерно 65 000 из них удается найти (либо они возвращаются сами). Вместе с ранее пропавшими в розыске одновременно находится 120 000 человек.

В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Ален Дюкасс: «Я полноценный человек: могу пить шампанское, сколько захочу»
Далее Ален Дюкасс: «Я полноценный человек: могу пить шампанское, сколько захочу»

НИИ Академии Генпрокуратуры, январь 2011 года: 77 900 неопознанных трупов за 2009 год, 48 500 пропавших без вести остаются не найденными.

Уполномоченный при Президенте РФ по правам ребенка Павел Астахов, май 2011 года: 52−55 000 детей в год, из них 10−12 000 остаются не найденными.

Максим Королев

Ориентировка. На вид 4 года, рост 90−100 см, среднего телосложения, лицо овальное, волосы светло-русые, глаза голубые. Был одет в черную кроличью шапку с ушами, синюю болоньевую куртку с аппликацией желтого цвета в виде медведя, темно-синие джинсы с вышивками, коричневые кожаные сапожки с опушкой коричневого цвета, пятнистый желто-черный шарф.

Татьяна Королева, домохозяйка, хутор Котовский, Волгоградская область

«Я, Королева Татьяна, мама пропавшего без вести четырехлетнего Королева Максима. 8 декабря 2010 года с утра я поехала в город Урюпинск. Муж мой был на работе. Сын мой, Максим, остался с нашей родственницей. Я всегда своих детей с ней, со Светой, оставляю. Я вот поехала в город, а Света с детьми осталась: на тот момент самому младшему, Егорке, было 3 месяца. Они были дома, я им периодически из города звонила, и было все нормально. Муж мой по делам занят был, а потом мне позвонил, забрал меня из Урюпинска, и мы днем на нашей машине домой поехали. Хутор у нас на 300 дворов, все нас знают. Уже когда мы к дому подъезжали, мне знакомая моя позвонила и спрашивает: «Ну что, Максимка дома?» Я ей с удивлением отвечаю: «Ну да, конечно, а куда он мог деться?» А она мне ответила, что, дескать, ее сестра видела, как Максимка пошел вверх по улице, на центральную улицу хутора нашего. Я сразу же перезвонила Свете, и Света подтвердила, что да, Максимка от нее убежал. Ну мы и стали его искать.

Сначала с мужем, Николаем, и с племянником его, Павлом, и женой его, Верой. Обежали весь наш двор, кричали. Потом во двор к Колиной маме побежали, потом к сестре его, мы же все рядышком живем. Тут уж все по хутору побежали, стали его везде искать. Потом дочка моя старшая, Оля, из школы пришла. Света, родственница моя, оставила ее с Егоркой — вы поймите, Егорка тогда маленький был, капризничал очень, она не могла его одного оставить, чтобы сразу за Максимкой броситься. Он у нас уходил, гулял возле дома, таскал дрова в дом и в баню без проблем. Он, Света сказала, вышел за дровами и исчез. Потом только на центральной улице его видели, и все.

После часа поисков мы позвонили в милицию, в Урюпинск. Я не могу сказать, когда мы точно позвонили по времени: день был кошмарный, я не ориентировалась во времени. Я даже не знаю, когда приехала милиция, и сколько они собирались. Для меня это была, конечно, вечность. Вы же меня можете понять? Уже начало темнеть, когда привезли собаку. Конечно, сразу жители нашего хутора тоже начали Максимку искать, все пустыри, заброшенные дома облазили. Большое спасибо директору школы и детям — их с уроков отпустили, они тоже Максимку искали. Но поиски ничего не дали.

На третьи сутки приехала милиция из Волгограда с семью разыскными собаками. Три дня они его искали, потом свернулись, уехали, потому что они за три дня весь хутор прочесали. А мы им говорили, что нет смысла его на хуторе искать, что не пошел бы он один на речку, и что его, скорее всего, похитили, и нет его уже на хуторе нашем. Он сам, без разрешения, далеко не уходил, даже летом один никуда далеко не уходил. Милиция поиски свернула, а наши местные продолжали искать. Объезжали ближайшие деревни, хутора, все подозрительные места, искали всем миром, но результатов никаких.

В первые дни, когда мальчик пропал, нам стали звонить добровольцы и сильно нам помогать. Я не знаю, были ли ориентировки у милиции, но добровольцы, когда мне звонили, сказали, что даже в Фаворино не было ориентировки, а это ближайшая к нам станция. Но вот не было там ориентировок. Уголовное дело завели где-то через полторы недели после пропажи Максима. Я звоню волгоградскому следователю — я спрашивала, почему ориентировок не было, и вообще, что происходит — а он отвечает: «Мы работаем, и по некоторым причинам я не могу вам всего рассказать». Был один раз, когда меня прямо до истерики довели, я рыдать стала, и тогда мне сказали, какую работу они провели. Я не буду в детали вдаваться, но, на мой взгляд, работы этой недостаточно. Была ведь информация от свидетеля о том, что он видел моего мальчика, этого свидетеля нашли добровольцы, но в милиции его по горячим следам не допросили. Я их спрашиваю, почему, а они отвечают: «Не в нашей компетенции». Понукали, да и все. Только сейчас, спустя полгода после пропажи Максимки они собрались этого свидетеля допросить. Говорили, что милиционеры, когда приехали к нам на хутор из Волгограда, в снежки играли — дети видели, снежные бабы были ими слеплены. Ну, может, они этих баб в свободное от поиска время лепили, не могу я сказать. Конечно, они работали, уставали, у всех ведь свои семьи, дела, а они их бросили и сюда приехали. Но как-то это было неорганизованно: одни и те же милиционеры по несколько раз заходили в один и тот же двор. Два человека из одного дома выходят, а следующие два опять туда заходят.

Сейчас мы уже ничего сделать не можем. У Коли парализовало маму полностью, может, на нервной почве, не без этого… Мы не можем ее оставить и сами искать сына. Такая вот ситуация у нас складывается. Спустя время, конечно, немножко все притихло, но как-то, не знаю, получается, что бессильны мы вообще. Следователю я звоню раз в неделю. Алсу, доброволец, сама звонит мне раз в неделю, и она нам очень помогает: ориентировки теперь и в Волгограде, и в Москве, и в Урюпинске. С родственницей моей, Светой, у нас прежние отношения. Мы ни в чем ее не обвиняем. Мы обращались к экстрасенсам. Лично я сама везде, где только можно, проехала всех гадалок, всех. С божьей помощью один духовный человек сказал мне, что Максим найдется. Он же, когда совсем маленьким был, операцию тяжелую перенес, у него была непроходимость кишечника, и мне вот сказали, что такая у Максима трудная судьба».

Алсу Мухаметова, волонтер поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт», Москва

«У нас в семье тоже была такая история. В 2007 году, в июле, пропал мой племянник Юлай. Он жил в Уфе, а мы нашли его через две недели в Белорецке. Племяннику было 22 года, он потерял память — у него впоследствии установили ретроградную амнезию. Милиция его не искала. Мы же обратились в милицию сразу в день пропажи — у нас даже заявление принимать не хотели, сказали, что начнут искать только через три дня. И уголовное дело не завели. Мы искали его сами: родственники ездили по всему городу, друзья его, объявления вешали. А в милиции сказали: «Ну вот молодой человек ушел, чего его искать? Погуляет и вернется». Эти две недели, полные ужаса, они до сих пор во мне сидят.

О Максиме Королеве я узнала ночью — так всегда у нас бывает. Не ночью даже, а под утро 9 декабря. Есть сайт lisaalert.org, где все мы, добровольцы по поиску детей, следим за информацией. Я уже не помню, кто разместил объявление о пропаже мальчика, но мне сразу стало его жалко. У них в семье четверо детей: Оля, Лена и Максим с Егоркой.

Максим пропал в 12 часов дня. Милицию родители вызвали в 2 часа, но милиционеры приехали, когда уже стало темнеть. Кинолог с собакой прибыл на место в 21.00, и собака сразу провела людей по следу до обочины дороги, где следы оборвались. Мы склоняемся к той версии, что мальчика похитили и увезли, но эту версию милиция сначала не отрабатывала — искали Максима только на хуторе.

Начиная с 10 декабря его три дня искал сводный отряд милиционеров из Волгограда. Человек 150 милиционеров и 7 собак. Они приехали на хутор, остановились в местной школе. В те дни как раз снег пошел, и местные жители видели, как милиционеры играли в снежки и лепили снежных баб. До них искали хуторяне и местная милиция из Урюпинска, волонтер Елена Горячева координировала процесс из Москвы. Мы все пыталась найти координатора на месте, но люди там оказались нерешительные — только 12 декабря удалось найти пятерых добровольцев из Урюпинска. Они приехали на хутор Котовский и стали прочесывать лес, вместе с милицией проверяли подполы, сараи, колодцы.

После первых недель поисков Сергей, наш волонтер, подсказал мне, что надо запросить спутниковые снимки. Знаете, такие, на которых детально можно увидеть, что произошло в тот или иной день, даже головы людей видны. Я стала звонить в Роскосмос и Совзонд. Выяснилось, что последние снимки Роскосмос делал в августе, в Совзонде тоже ничего не нашлось. Ближе к Новому году наступило затишье. В праздники я пыталась дозвониться до следователей из Урюпинска, но никто не брал трубку. Мне оставалось только одно: я занималась перепостом, сделала видеоролик с фотографией Максима и обращением его мамы.

Я надеялась, что мальчика найдет милиция. Когда к марту никаких следов обнаружено не было, мне удалось сделать на телеканале «Мир» программу о поиске детей, включив в нее историю Максима. Я обращалась в Волгоградское отделение «Единой России» и к Путину, но ответов не получила. Куда еще обращаться, я не знаю. Следователь, который занимается этим делом, говорит, что «работа ведется». Я надеюсь, что они так и делают, но мне кажется, они упустили время: понимаете, следы мальчика оборвались на дороге, но соседние хутора долгое время никто не проверял, даже ориентировки на станциях развешаны не были.

Когда в начале декабря на сайт lisaalert.org вывесили объявление о пропаже Максима, к нам поступила информация о том, что очень похожего мальчика видели в соседнем городе. По описанию свидетелей, которые видели его с расстояния трех-четырех метров, это Максим. Елена, координатор поисков, сразу же сообщила об этом в дежурную часть милиции Урюпинска, но свидетелей никто так и не допросил. Выяснилось это так: в апреле я сама нашла их — мужчину и женщину, — расспросила и попыталась связаться со следователем Федуловым, но Федулов был в разъездах. Я позвонила Усову, начальнику уголовного розыска в Урюпинске, — тот сказал, что передаст эту информацию кому следует.

Со слов свидетеля: он видел мальчика в 7 утра в заброшенном месте, где живут наркоманы и валяются пустые бутылки, с какой-то женщиной подозрительного вида. Свидетель гулял с доберманом, собака подбежала к ребенку близко-близко, а эта женщина подозрительная стояла, смотрела на все это спокойно. А настоящая мама всегда бросается своего ребенка защищать. Милиция потеряла время и сразу не отработала эту версию. Кто теперь знает, в городе ли этот мальчик, и увидят ли его еще».

Григорий Сергеев, координатор поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт», Москва

«Обычно родители боятся лишний раз надавить на милицию. Это такая ментальность — сплошь и рядом боятся настаивать, проверять, контролировать. Результатом этого страха являются страшнейшие проволочки по времени: серьезные поисковые мероприятия начинают в тот момент, когда они уже не актуальны. Родители приходят, опускают глаза в пол, тихо спрашивают: «А вы не можете кинолога на место пропажи отправить?» Им громко отвечают: «Нет, не можем!» И они уходят, потому что боятся: вдруг дядя полицейский вообще прекратит всякие розыски. Я не знаю, что ими движет, мне тяжело влезть в шкуру каждого конкретного родителя, просто мы лично с этим сталкивались не один, не два и не три раза. И это симптоматично.

Мы очень много сил вложили в розыски Максима Королева. У нас у милиции совершенно нет методик розыска, и некоторое время ситуация складывалась абсурдно. На хутор приходили оперативники, им звонила наш координатор из Москвы и говорила: «Вот мне сказала соседка семьи Королевых, что рядом есть овраг, так вот вы сходите и его проверьте». Почему они сами не могли опросить соседей — загадка природы. Ну, если они ориентировки из одного отделения милиции в другое отнести не могут, то овраг в соседнем районе проверить для них совсем уже непосильная задача».

Катя Головей, волонтер поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт», Москва

«Отделения милиции друг другу ничего не сообщают, даже одна смена другой: одна смена ушла, и другая про ориентировку ничего не знает. Можно смело ее заново нести, а они говорят: «Что, человек пропал? Да вы что!» У нас в Зеленограде пропали два мальчика, пропали в районе железной дороги. С одной стороны дороги одно отделение милиции, с другой — другое. В одном отделении о пропаже знают, в другом — нет. Говорят, не их территория. И так — всюду. Это для нас каждый такой случай — частная трагедия, а им непонятно, что будет с премией, и мы тут еще ходим, пытаемся стимулировать их к деятельности, вопросы разные задаем… Гораздо дружелюбнее в милиции относятся к экстрасенсам, которые, как и мы, подключаются сами, причем на каждые поиски. Начинается с того, что они говорят: «Мне было видение, у меня связь с космосом, поэтому записывайте координаты: ваш сын в полуразваленном доме с зеленым забором, а на заборе стоит цифра 6». Они пишут по почте, они интегрированы во все социальные сети. Милиция им верит: в случае с Максимом Королевым следователь из Урюпинска не только проверял дом с зеленым забором, но и вместе с нарядом искал инопланетное кладбище. Это я серьезно говорю. То есть совершенно серьезно: менты искали инопланетное кладбище в районе хутора Котовский. У них система работы настолько разрушена, что надо верить чувакам с лозой, а иначе ведь думать придется».

Светлана Проскурякова, экстрасенс, астролог, эксперт Центра правовой и психологической помощи под руководством Михаила Виноградова, Москва

«С просьбой найти человека ко мне обращаются в среднем от двух до пяти раз в день. Мы находим от десяти до двадцати процентов, чаще — мертвыми. Мы работаем по‑разному: с правоохранительными органами — бесплатно, и на письма родственников пропавших мы отвечаем тоже совершенно бесплатно. Но если человек, с которым мы списываемся, хочет обратиться к нам в Центр за консультацией, то он платит деньги. Консультация у нас стоит десять тысяч. К экстрасенсу, конечно, обращаются от безысходности: ни одна правоохранительная система — даже без очевидных недостатков нашей системы — не смогла бы переварить этот ужас в виде ежегодно пропадающих 120 тысяч людей. Сотрудники МВД обращаются к нам за помощью часто, очень часто. Абсолютно официально обращаются, с запросом — мы официально сотрудничаем и с МВД, и со Следственным комитетом. Помимо экстрасенсов у нас работают психологи, астрологи, целители. Пять экстрасенсов под моим руководством занимаются розысками. Мы добились того, что версия экстрасенсов считается одной из версий оперативного розыска. Она не имеет официальной силы в суде, но она проверяется наравне с остальными. И она довольно часто оказывается правильной. Я занималась делом Максима Королева. Наш руководитель, Михаил Виноградов, связывался со следователем и говорил ему о нашей версии. Конечно, он опирался на данные, полученные от меня. Мальчика найдут, и найдут его мертвым. Я думаю, что здесь имело место похищение, а потом от ребенка избавились. Уже избавились. Как только его стали искать и поднимать шум в прессе, в интернете. Шум поднимать нельзя. У меня такое ощущение, что его украли какие-то цыгане: то ли милостыню просить, то ли что-то с наркотиками связанное — такая грязная, криминальная история. Я знаю историю мальчика очень хорошо. Я знаю, что родственники были недовольны работой милиции. Я не буду критиковать правоохранительные органы: возможно, им стоило бы вести работу более методично — без волонтеров, которых там было громадное количество. Волонтеры слишком болтливы. Эти разговоры, они всегда вредят. Пока еще идет следствие, пока ничего не ясно, лучше этой темы не касаться. И назовите хоть один случай, когда волонтеры помогли. Я предпочитаю работать со следствием — они все-таки профессионалы. А сейчас мальчику уже ничего не поможет — его найдут весной, поздней весной, в мае (интервью записано 28 апреля 2011 года. На момент сдачи номера Максим Королев найден не был. — Esquire). Я уверена в этом на 99%, слишком много всего сходится: и астрологические аспекты, и ощущения».

Станислав Федулов, следователь следственного управления Следственного комитета РФ по Волгоградской области

«Какой-то особенной конкретики я сказать не могу, но работа по пропавшему ребенку ведется. Вы сами прекрасно понимаете, что, поскольку длительное время преступление о ребенке не раскрыто, по головке никого за это не погладят и медалей не дадут. Дело находится на контроле у председателя СК РФ, в связи с чем, вероятно, и такое внимание к этой истории. Когда пропадают дети, или их убивают, но убийство не раскрыто, такие дела остаются на контроле, и к ним повышенный, конечно, интерес. А сколько таких дел, которые годами не раскрыты, вы знаете? Много, вот и я говорю. Не надо забывать, что и в следственных органах, и у оперативных работников много других дел, и с них тоже спрашивают: что сделано по тому делу, а что — по другому. Да, в отделе у нас такое дело — о пропаже ребенка — одно. Занимаюсь им я и оперативные сотрудники. Их число я вам не могу сказать. Какую мы работу проделали? Я настороженно к таким вопросам отношусь. С подоплекой они. Лучше сразу тогда в интернете информацию вывесить о том, кто допрошен и когда. Дело по розыску ребенка у меня первое. Были дела, когда мы взрослых искали — когда находили их, когда — нет. Но с детьми, понимаете, такая сложность — нет у них такого понимания, как у взрослых, их можно заманить конфетами, сладостями, хорошим каким-то пониманием, которого они в семье не видели. У взрослых опять же есть свой круг знакомств, а куда мог пойти ребенок, так запросто не поймешь. Как можно понять, какой круг знакомых и интересов у четырехлетнего ребенка? Относительно информации, когда свидетель видел мальчика в городе Волжске, то тут вот такое дело: свидетель утверждает, что об этой информации сообщал в милицию Урюпинска, а там проверяли и говорят, что не очень-то и сообщал. Ну сейчас, конечно, мы проверим эту информацию детально. Непонятная в общем история — и тяжелая, и долгая».

Виктория Краснощек

Ориентировка. 1980 г. р. Была одета в атласное черное зимнее пальто с меховым воротником (пихора), черные замшевые сапоги, черные брюки, пестрый черно-белый платок. Рост 179 см, размер обуви 39, волосы черные, вьющиеся, длинные.

Тольяна Краснощек, домохозяйка, Дивеево, Нижегородская область

Я, мама Виктории Краснощек, которая пропала без вести 29 декабря 2007 года в городе Арзамас Нижегородской области. В середине ноября Виктория сняла квартиру в Арзамасе. Она училась на юриста и готовилась к защите диплома, ей нужно было, конечно, уединение. Мы с отцом пошли ей навстречу и не противились переезду: девушка взрослая, 27 лет. И только потом мы узнали, что Вика уже тогда была беременна. 30 декабря 2009 года Вика должна была выйти на смену в гостиницу «Московская», расположенную в Дивеево. Она накануне говорила: «Мамочка, я должна вам рассказать что-то очень важное, мы обязательно должны собраться вместе, всей семьей».

В этой же гостинице я работала заместителем директора. Я занимала очень хорошую должность — особенно учитывая сельскую местность. Этой гостиницей владеет Олег Дерипаска. 28 декабря у нас была корпоративная встреча в Арзамасе, но Вики тогда с нами не было, потому что праздник был только для руководящего состава. 29 декабря, когда я собиралась на работу, в ванной комнате сначала затряслась раковина, а потом — зеркало. Я в испуге позвала своего мужа, Владимира, и, поскольку на улице был тридцатиградусный мороз, мы решили, что это какие-то природные катаклизмы. Днем я позвонила Вике, но ее телефон был недоступен. Вечером — то же самое. Мы решили, что наша девочка устала и отдыхает.

30 декабря я позвонила Вике рано с утра — с тем же результатом. Естественно, мы с Володей сели в машину и поехали в Арзамас. По дороге, на бензозаправочной станции, встретили Сергея Куракина — сотрудника службы безопасности, с которым Викочка работала в одной смене и всегда была дружна. Она говорила, что у него жизнь не сложилась, он ушел из семьи, а парень такой трудолюбивый, всего в жизни добивался сам… Вроде бы она подготавливала меня к чему-то. И он сам чрезмерно вежливо ко мне относился: руку подавал, поддерживал, чтобы я зимой на улице не поскользнулась.

И вот мы встречаем его на станции 30 декабря. Он стоит в берцах и заправляет свою машину. Я обратила внимание на то, что у него оцарапана правая щека — довольно глубокая царапина. Он спрашивает: «А куда вы едете?» Муж говорит: «В Арзамас, Вика к телефону не подходит». Сергей промолчал. Мы приезжаем к Вике на квартиру, а оттуда уже выходят ее друзья — муж с женой по фамилии Покровские — и хозяйка квартиры. Друзья Вики тоже забеспокоились, что она не отвечает, и решили ее проведать.

Муж поднялся наверх, а я даже идти не могла, мне было так плохо, что вы представить не можете. Володя говорит: «Тольяна, там в квартире — застывшая сцена. На тумбочке лежат теплые перчатки, шарф, шапка, ключи от дома в Дивеево, зарядное устройство от телефона. Вещи все на своих местах, все чистенько, убрано, аккуратно. Такое ощущение, что ее кто-то вызвал из дома, она набросила пальто, платочек и вышла».

Покровские предложили ехать по больницам, а мы сразу пошли в милицию. Когда мы с мужем приехали в милицию в УВД Арзамаса, то заявление у нас не приняли. Ответ был такой: «Девка у вас загуляла, приходите завтра или послезавтра».

Мы поехали в центральную городскую больницу, но нам сказали, что Виктория Краснощек к ним не поступала. Мы поехали домой. 31 декабря в Дивеевском ОВД у нас приняли заявление о пропаже дочери и сказали, что расследование будут вести по месту пропажи, то есть в Арзамасе. Арзамасские милиционеры проверили квартиру Вики и сказали: «А что вы волнуетесь? По весне снег сойдет, труп всплывет, все станет ясно». Разыскное дело вела оперуполномоченная Елена Липина-Курбатова*. Когда мы попросили ее прислать на место пропажи Вики кинолога с собакой, она сказала, что в стране праздники, и десять дней никто делом заниматься не будет: «Бензина у нас нет, кинолога нет, делайте что хотите, хоть президенту жалуйтесь».

В ночь с 31 декабря на 1 января мы опять поехали в городскую больницу Арзамаса. Нам открыл пьяный охранник. Дежурной медсестры нет, врача нет, «никто к нам не поступал, никого у нас нет».

Мы не знали, в какую точку нам бить и кому жаловаться. Это было такое отчаяние. Мы собственноручно расклеивали листовки по Арзамасу, опрашивали таксистов, но никто Вику не видел.

Когда новогодние праздники закончились, я стала настаивать на возбуждении уголовного дела. Липина-Курбатова только 20 января соизволила приехать к нам в Дивеево. Она сначала говорила, что девка загуляла и уехала. А у нас домашняя девочка, она не ходила по дискотекам и ресторанам. Потом Липина считала нас чересчур верующими, чуть ли не чокнутыми. Я говорила: «Да, у нас семья глубоко верующая, сейчас вся страна верующая, ну и что?» А оперативница отвечала: «Она у вас в монастырь ушла». Дело открыли только в конце апреля.

О беременности Вики мы узнали 31 декабря от ее подруги Ольги Покровской. Ольга вызвала меня в коридор и сказала: «Вика на шестом месяце беременности от Куракина». Я была в полном шоке, Куракина задержали по подозрению. Он находился в Дивеевском ОВД, но спустя трое суток его выпустили за недоказанностью. Фактов, свидетельствующих о его причастности к исчезновению Вики, не нашли. Хотя его номер был последним, с которого звонили Вике 29 декабря — мы попросили знакомого, он «пробил» Викин телефон.

Я настаивала на экспертизе царапины, которая была на щеке у Куракина. Липина говорила: «Он ремонтировал машину и оцарапался, и я найду 12 свидетелей, которые это докажут». По нашей просьбе Липину отстранили от дела, и, когда было открыто уголовное дело по статье 105-й («убийство». — Esquire), Куракина допрашивал уже новый следователь, Андрей Кириллов. Он старался. Куракина проверяли на детекторе, но причастности не обнаружили.

У меня было ощущение, что это дело тормозит кто-то сверху. В конце концов, пропала беременная женщина, а розыски не ведутся целых 4 месяца. Я просила Кириллова о кинологе с собакой, но кинолога не нашли даже в апреле.

Через некоторое время по неизвестным для нас причинам от дела отстранили и Кириллова. Назначили нового следователя — Михаила Катькина, и мы приехали к нему заново рассказывать о нашем деле.

В 2009 году дело по 105-й статье были приостановлено. То есть следственные работы прекратили, оставив только оперативно-розыскные мероприятия. Я настаивала на повторном возбуждении уголовного дела, но оснований к этому не нашли, хотя ряд свидетелей еще не опрошен. Что нам было делать? Я написала письмо президенту, но письмо перенаправили в Нижний Новгород, оттуда в Арзамас, откуда мне пришло письмо такого содержания: «Уважаемая Тольяна Алексеевна, в отношении Краснощек Виктории Владимировны проделана громадная работа». И все.

Я поняла, что мы можем рассчитывать только на самих себя, но не на милицию. Я беседовала с Сергеем Куракиным, я лично вызывала его для встречи. Он сказал мне, что встречался с Викой 27 декабря, и объявил ей, что не останется ни с ней, ни с женой. Оказывается, с женой он так и не развелся. Когда я навела справки о Куракине, то узнала, что в нашу местность он с женой приехал из Екатеринбурга, где от него точно так же забеременела молодая девушка. Только ее родители были более простых нравов, побили его, и он с позором уехал. Я написала на нескольких форумах объявления о пропаже Вики, и на одном из них наткнулась на фотографию Лизы Тишкиной, пропавшей неподалеку от нас, в Сарове. Я распечатала ее ориентировку вместе с Викиной, я знаю, что девочку до сих пор не нашли. Я ездила недавно в бюро несчастных случаев в Нижнем Новгороде, но никаких данных о Вике у них нет. Зимой ездила на опознание девушки с похожими приметами. Страшная процедура. К счастью, оказалось, это не Вика. Это хорошо. Это значит, моя девочка жива.

Я схожу с ума, я прокручиваю любые варианты. Я обращалась в Центр Виноградова, и мне сказали, что девочки нашей среди живых уже нет. Что 29 декабря произошла какая-то авария между Дивеевским и Ардатовским районами, и девочка погибла, а тело ее спрятали. Версия их не подтвердилась. Мне пишут ясновидящие. Уже после того, как следствие было приостановлено, я сама связалась с оперативниками и озвучила им версию одной из них, из Ульяновска. Она говорила, что тело Вики находится в районе села Череватово в неглубокой могиле среди заброшенных построек. Через несколько дней после этого — 7 мая — к нам наконец-то приехали кинологи. Они целый день искали Вику, но, к счастью, не нашли. При одной мысли о том, что моя девочка лежит где-то без креста и отпевания, мне страшно становится».

Владимир Краснощек, мануальный терапевт, бывший тренер сборной СССР по плаванию, Дивеево, Нижегородская область

«Друг Куракина — замначальника милиции общественной безопасности в ОВД Дивеево. Сначала нам казалось, что уголовное дело так долго не возбуждают по этой причине. Потом, когда Куракина проверили на детекторе лжи и ничего не выявили, милиционеры сказали: «А, дурачок он какой-то, ничего не знает». Теперь я не знаю уже — может, он действительно ни в чем не виноват? Столько времени прошло, и никаких улик.

Мы изначально из Одессы, но живем здесь, в Дивеево, уже 12 лет. Наша младшая дочь, Ольга, в 16 лет ушла в местный монастырь трудницей, и мы поехали за ней. Я не хотел из Одессы уезжать. Меня дочери и жена уговаривали. В Одессе у нас квартира была рядом с Потемкинской лестницей, прямо за углом. Девочки наши еще ходили в школу, а такое время было, девяностые годы, все улицы были ресторанами застроены, столиками заставлены — девочки ходят, а их все за юбки хватают. Они мне говорят: «Папа, мы больше здесь не можем». Мы продали квартиру, купили за городом дом. Хороший дом, в трехстах метрах от моря. Недолго спокойно прожили, и там началось: салюты, петарды, люди. Мы хотели туда, где спокойно. Переехали сюда. Оказалось, место не спасает.

Здесь, пока Вика не пропала, нас все устраивало. А потом, уже когда Вика исчезла, выходим мы как-то с Тольяной во двор, а нам колесо у машины прокололи. Поменяли. На следующий день выходим — опять та же картина. Написали заявление в милицию, пришел к нам участковый и говорит так многозначительно, с намеком: «Вы пишите, пишите. Что у вас колеса машины прокалывают. И что сами вечерами на улицу ходить боитесь…» И такая двусмысленность в его взгляде была, а у нас ведь все-таки горе, сами понимаете. Собаку нашу потом отравили — наверное, кость отравленную подкинули. Знаете, как бывает? Так смотришь по сторонам — вроде и с этими соседями нормальные отношения, и с этими, а вот у соседки напротив бензин из бака слили. Сейчас мы дом продаем. Здесь тяжело, все о Вике напоминает. Хотя жаль дом, в нем дух хороший, у нас много священников останавливается знакомых, монахов — намоленное место. А что священники по поводу Вики говорят? А ничего. Есть в Оптиной пустыни старец Илий, так он мне сказал, не открывается ему ничего, не видит он ее ни среди живых, ни среди мертвых. Тольяна к экстрасенсам обращалась, но я ее сдерживаю, неполезно все это. Когда Вика пропала, к нам пришли из службы безопасности Олега Дерипаски — узнать, что случилось, и помощь предложить. Все-таки Вика в гостинице, принадлежавшей олигарху, работала… Так вот, люди из службы безопасности мне сказали: «Ну что, сейчас мы поднимем всех, найдут какого-нибудь наркомана, повесят все на него, посадят, закроют ваше дело, и все».

Лиза Тишкина

Ориентировка. 1998 года рождения. Приметы на момент пропажи: рост 140 сантиметров, среднего телосложения, волосы светлые, глаза серо-зеленые, ушные раковины с проколом. Особые приметы: на правой руке на нижней фаланге указательного пальца с внешней стороны ожог от утюга, внизу живота у левой ноги родинка 0,5 см диаметром круглой формы, на животе след от оспы в виде выпуклого белого пятна.

Дина Тишкина, почтальон, Саров, Нижегородская область

«Я, мама Лизы Тишкиной. Моя дочь утром 7 марта 2009 года ушла в школу, а из школы не вернулась, и до сих пор ее нет. В тот день, седьмого марта, мы начали бить тревогу в 15.00. Дочь должна была прийти домой в 14.00, мы ее час подождали, а потом бросились ее искать, поскольку она в этот день она сама шла из школы домой. Я побежала в школу, но никого там не нашла: у них в этот день был концерт, и всех учеников отпустили домой в 10 утра. Я бегала по городу, расспрашивала одноклассников Лизы, но выяснила только то, что дочь моя ушла из школы после концерта, а куда — никто не знает. В 17.00 я написала заявление в милицию. Ближе к вечеру приехали патрули, всю ночь местность прочесывали, а на следующий день по квартирам пошли. Сначала в наш дом пошли, потом — в другие. Обыскали весь город, но ничего не нашли. Уголовное дело по 105-й статье в прокуратуре открыли 16 марта, без особенных проволочек, поскольку у нас в городе никогда ничего подобного не случалось. В рамках дела проверяли все колодцы — мало ли, Лиза оступилась и упала. Маньяков проверяли, насильников — тех, кто был осужден по таким делам, а после освобождения в Саров вернулся.

Меня саму несколько раз допрашивали: сначала просили дать описание ребенка, характер ее. Она активная была, но не злая. Обид никаких не помнила, любила бегать, лазить по деревьям, рисовать. Потом на допросах спрашивали, где я сама была в этот день и что делала. Затем на детекторе лжи проверяли в прокуратуре Нижнего Новгорода. Хотели выяснить, способна я на криминал или нет.

Я не нервничала перед проверкой: а чего мне нервничать, если я знаю, что я ребенка своего не убивала? Там вопросы такие: «Какое сейчас время суток — темное или светлое?» или «Вот ползет таракан, убьете вы его или нет?» Вообще, нас всех допрашивали, кроме бабушки. Ну, она старенькая уже была, ей 86 лет тогда исполнилось, да и умерла она через два месяца после пропажи Лизы. Маму мою, Валентину Н