ТАТЬЯНА ДРОЗДОВА, координатор программы «Дети улиц» благотворительного фонда «Гуманитарное действие»:

«Этих ребят не нужно жалеть, они прекрасно умеют приспосабливаться. Они умудряются провести электричество, могут установить в подвале ванну. Распорядок дня у них такой: проснулся, нашел деньги и еду, зашел к нам в медпункт, потравил вшей — ничего не чешется, отлично. Они умеют доставать деньги, но совершенно не могут за себя постоять. У них нет опыта нормальной жизни — они не умеют покупать продукты, например.

Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
Далее Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards

У нас существуют большой и малый автобусы — для помощи бездомным детям и для работы с женщинами, оказывающими сексуальные услуги. Они курсируют таким образом, чтобы в разные дни оказываться в разных частях города. В автобусах есть врачи, возможен первичный осмотр и консультация. Если клиент соглашается на обследование, мы предоставляем ему эту возможность. Недавно в наш автобус обратился молодой человек, у которого был сепсис ноги, плюс ВИЧ, плюс токсикомания. Не все больницы готовы работать с таким контингентом, но у нас есть договор с несколькими городскими клиниками.

У Ирины есть постоянное место жительства, но ей нравится проводить время в заброшенном доме, где живет компания бездомных подростков.

Типичная история: Даня вышел из детдома, а в его комнате живет мать с сожителем, его домой не пускает. Он попал в притон — в квартиру в центре города, куда хозяин приглашал молодых людей, утверждая, что на его территории никто ничего не употребляет и что он творит добро. Жили у него мальчики от 15 лет и старше, девушек почти не было. К хозяину квартиры ходили наши соцработники, задавали вопросы, на которые он отвечал: «А вы у них спросите». Но дети не скажут о том, что над ними произвели сексуальное насилие, они не считают, что это проблема, для них это средство к существованию. Многие пережили сексуальное насилие в детстве и воспринимают взрослых так: дурачки, которые мне за это деньги платят.

Мать Дани лишили родительских прав сто лет назад за то, что гонялась за сыном с ножом, и его комнату она занимала нелегально. Пришлось ее выселить к бабушке, по месту регистрации. И вот наконец весь процесс выселения — переговоры с коммунальными службами, сбор документов — закончен. Вот тебе, Даня, комната, вот ключи. Он говорит: «Но я же не могу тут остаться?» Он не знает, зачем ему комната. Если в ней жить — это же готовить себе надо, а он не умеет. Он всю жизнь в детдоме прожил, а потом на улице. Недавно объявилась красивая женщина-риелтор на очень удивительной машине, предложила ему комнату продать и получить «деньги плюс процент». Даня чудом каким-то позвонил нашему соцработнику — та приехала, женщину на удивительной машине выгнала, приходит в офис — чуть не плачет: «Господи, зачем я работаю? А если бы он не позвонил?» Все они так: у 20-летнего мозги лет на 15, он вроде бы понимает, что делает глупость, но все равно ее делает.

С 2001 года «Гуманитарное действие» существует как полностью российская организация, но в основном на зарубежные гранты. Пытаемся сотрудничать с государством, но пока только иногда удается выиграть тендер на какое-нибудь исследование.

В нашей организации четыре уличных социальных работника, они работают попарно, для безопасности. Днем ищут детей, которые не пошли в школу, а сидят в подвале. Вечером — тех, кто постоянно живет на улице.

Наши социальные работники разговаривают с ними, пытаются установить контакт. Важнейший принцип работы — «равный равному». Это значит, что соцработник изначально понимает выбор этих детей, принимает их такими, какие они есть. Задача в том, чтобы прийти на их территорию и попытаться объяснить им, в какие моменты они подвергаются риску. Проще, конечно, на них топнуть и сказать: «А ну-ка быстро пошел сдавать анализы на ВИЧ», — но на такое дети сразу говорят, что это вообще не ваше дело.

Квартира в центре Санкт-Петербурга, принадлежащая 60-летнему мужчине, который называет себя другом бездомных подростков. они отказываются рассказывать, что здесь происходит в отсутствие посторонних.

У ребенка, который ушел из дома, всегда есть для этого причины. Иногда на улице оказываются даже дети из внешне благополучных семей — вроде бы все хорошо, но в какой-то момент что-то теряется. Один молодой человек из нормальной семьи ушел жить в подвал из-за любви к девушке, которая сидит на инъекционных наркотиках. Теперь оба инъекционные.

За последние три месяца у нашей организации было две сотни контактов с бездомными детьми и подростками. Контакт — это один разговор, который ничем не кончился. Если общение продолжилось, мы считаем человека своим клиентом. Таких у нас сейчас 87 детей до 18 лет. Все они очень хотят любви и человеческого разговора. В их жизни было крайне мало взрослых, которые их не жалели бы, а разговаривали с ними, как со взрослыми.

Государственные программы проблем не решают: например, берут неблагополучную семью, лишают родителей прав, отправляют ребенка в детдом, он оттуда бежит домой, там все не слава богу, и ребенок оказывается на улице. К нам обращаются иногда из школ: у нас во второй класс был зачислен мальчик, сейчас он должен быть в девятом — где он?

Нельзя принять единый закон о том, как действовать во всех случаях. Не факт, что лишение родительских прав спасет ребенка, но и оставлять его в семье тоже не всегда можно.

Чтобы пережить зиму, Николай устроился в психиатрический интернат. Когда он вернется — неизвестно.

Бывает, что женщина, которую лишили родительских прав, проходит реабилитацию, и наши адвокаты добиваются того, чтобы ей эти права вернули. У нас есть мама, которая лечится от наркотиков, и мальчик, который проходит реабилитацию. Сначала мы добились того, чтобы им разрешили переписываться. Прошел год, скоро будем их воссоединять.

Мы не пытаемся подменять собой город. У нас нет ночлега, а у города есть. Но в городские центры подростков принимают только со всеми документами, а у них их чаще всего нет. Ребенок должен быть «чистым», ничего не нюхать, а ребята, которых мы находим, уже обязательно что-нибудь пробовали. Поэтому мы все время говорим о принципе низкопороговости, то есть о снижении порога возвращения в социум для таких детей.

Приюты требуют, чтобы ребенок прошел реабилитацию от наркотиков, поэтому наши клиенты попадают туда после курса лечения в больнице.

Дети чаще всего бегут из приютов — а почему? Мы считаем, что нельзя требовать, чтобы ребенок отказался сразу от всего. К примеру, в приютах требуют, чтобы ребенок бросил курить. Ребенок говорит: «Да я уже и анализы сдал, уколы ваши делаю, толуолом не дышу — вы чего, вообще?»

Дети, которые оказались на улице в 1990—2000-е — помните, их было очень много, они мыли машины, просили деньги у метро, — теперь уже не дети, им больше 18, а значит, они не интересуют государство. У многих из них СПИД плюс туберкулез. Они не признают за собой звания «бомж». Большая часть из них — полинаркоманы. Кто-то колется, кто-то курит, кто-то токсикоманит, но в основном они употребляют все, что смогут найти.

Есть девушка, сейчас ей за 20, ушла из дома в 11. Она родила уже троих детей, первый погиб, по отношению к двум остальным ее лишили родительских прав. Живет в комнате, которую ей выдали после детдома. Но у нее нет навыков нормальной жизни: она не может находиться в четырех стенах, не умеет заботиться о детях. Говорит, беру ребенка, кладу в коляску и иду на улицу — хожу. В итоге, конечно, ребенок недокормленный, возникает угроза его жизни.

В заброшенном доме, где живут бездомные подростки, есть все самое необходимое — от теплой одежды и одеял до телевизора и электрической плитки. Все эти вещи были найдены на улице.

Детдома не всегда проверяют, есть ли у выпускника жилплощадь. Другая наша клиентка выписалась в 18 лет, мать ее за решеткой, а квартира, где ей выделили комнату, сгорела. Наш соцработник нашел девушку на улице. Пошли в социальную службу, а там говорят: «Ничего не знаем, ей жилье выделено, докажите, что оно сгорело не по ее вине». При том что пожар был, еще когда девушка находилась в детдоме. В конце концов, через год, когда наш работник собрал все справки, они рассмотрели вопрос о том, чтобы дать ей другое жилье. За это время девушку удалось убедить, чтобы она прошла программу детоксикации в больнице, и сейчас она пытается начать новую жизнь: раз в 2−3 дня появляется дома.

Клава с 12 лет на улице, токсикоманка —бутират, толуол. Она ходит с киндер-сюрпризом, как и все токсикоманы: в яйце с дырочкой лежит тряпочка, пропитанная наркотиком. Несколько раз пыталась вернуться домой к сестре, та ее выгоняла. Побывала в двух реабилитационных центрах жесткой религиозной направленности — утром молитва, вечером молитва. Из обоих сбежала. Прошлой осенью появилась в одном подвале. Оказалось, что скоро должна родить. Ребенка этого она ждет, потому что он от любимого мужчины. Нам удалось ее уговорить встать на учет в СПИД-центр: если мама принимает антиретровирусную терапию во время беременности, шанс родить здорового ребенка больше 80%. У нас много раз уже такое было: если мама рожает в СПИД-центре — ребенок здоров, а в подвале велик риск инфицирования при родах и грудным молоком. У Клавы есть комната, но она говорит, там плохие соседи. Живет в подвале, принимает таблетки, но часто забывает, мы ей звоним, напоминаем. Вот почему наши работники понемногу выгорают: мы ей выбили комнату, все сделали»…