Дмитрий Волков, 45 лет, юрист:

«Я вхожу в политсовет «Справедливой России» Астраханской области, председатель местного отделения. Голодать начал 16 марта, а 7 апреля из голодовки вышел по состоянию здоровья. В политике давно, уже больше 15 лет. С 2000 года наблюдаю за выборами и столько же времени думаю об их чистоте.

Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
Далее Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards

Но в 2011 году картина для меня стала совсем уж прозрачной. Когда я хотел баллотироваться в муниципальные депутаты от своей партии, ко мне подошел мой конкурент из «Единой России» и сказал: «Дмитрий Александрович, вот если бы вы были в нашей партии, то имели бы конкретный результат». Он мне сказал, что это — вопрос решенный: без участия в его партии у меня ничего не получится.

Схема махинаций в Астраханской области хорошо отработана. И на выборах президента, и на выборах мэра это было очевидно.

До конца февраля я был доверенным лицом Игоря Бреттера — самовыдвиженца на пост председателя сельсовета в Старо-Кучергановском муниципальном образовании. Нашего кандидата сняли с выборов. По этому же сельсовету кандидатом от КПРФ был мой близкий друг Фаик Суханбердиев, так что в день выборов я находился в его штабе. Кульминацией дня стало то, что на одном из участков члены избирательной комиссии во главе с председателем схватили все бюллетени, протокол и скрылись в неизвестном направлении. Если учитывать результаты этого участка, зафиксированные наблюдателями, победил Фаик. Но районная избирательная комиссия подала в суд, который признал результаты с этого участка недействительными, несмотря на то, что на руках у Фаика находятся копии подписанных протоколов о голосовании. И поскольку на других участках с минимальным перевесом победил представитель «Единой России» Абдулов, его и признали победителем. Разрыв у Абдулова и Суханбердиева был всего в восемнадцать голосов.

То же самое происходило на большинстве участков в городе. Я знакомился с документами, видеоматериалами — у одной женщины пачка бюллетеней была засунута, вы извините меня, в брюки, и видно, как во время подсчета голосов члены избиркома пытались ее подвинуть поближе к столу. Сам подсчет проходил так: сначала подсчитали президентские голоса, и все прошло более или менее прозрачно. А вот по мэрским выборам считали замечательно — члены комиссии вставали вокруг стола плотным кольцом, наблюдателей вытесняли за территорию, из стопки кандидата Олега Шеина бюллетени перекладывали Столярову, который шел от «Единой России» — прямо вот так тупо перебрасывали бумаги, и все. Полиция, как полагается, вела себя нейтрально, лишь иногда вытаскивая из участка членов УИК с правом совещательного и решающего голоса. Одного из наших наблюдателей поколотили. Массово переписывали протоколы.

На шести участках в нашем городе установлены КОИБы («комплекс обработки избирательных бюллетеней», электронное устройство для автоматизированного подсчета голосов — Esquire.), и на этих участках с большим отрывом выиграл Шеин, потому что на электронике фальсификацию не сделаешь. А там, где подсчет шел вручную, Столяров опережал его на 37%, что, согласитесь, странно. 15 марта мы подали жалобы в облизбирком, но их не приняли. Работает там некто господин Коровин, бывший прокурор — до последних событий я считал его очень порядочным человеком, он у меня в институте прокурорский практикум преподавал. Но когда наша группа пришла к нему с тем, чтобы предъявить доказательства выборных махинаций, Коровин вызвал наряд милиции, и людей вытолкали взашей.

Это стало последней каплей. 16 числа мы объявили бессрочную политическую голодовку. Мы даже не требовали пересчета голосов: если смогли сфальсифицировать протоколы, то могут уничтожить и часть бюллетеней, поданных за Шеина.

В приемной Олега Шеина на улице Советской нас сначала было 10 человек — люди из «Справедливой России», обычные пенсионеры и молодежь. Потом пришло еще несколько человек: все они были наблюдателями на выборах, и на себе испытали этот цинизм и беспредел. Сейчас в группе больше 20 человек: кто-то приходит, кто-то — уходит. Мне запомнилась Светлана Лежнева, бывшая спортсменка. Я подружился с ней, поскольку и сам когда-то занимался дзюдо — я даже выступал с Путиным в 1980 году на одних соревнованиях, только в разных весовых категориях. Лежнева, как и я, выступала за клуб «Динамо». Я не ожидал такой стойкости и спокойствия от женщины.

Сам я человек плотный. 13 килограммов, которые я за эти три недели сбросил, не были для меня жизненно важными. Но в первые три дня было очень тяжело: постоянно думаешь о еде, вдобавок, во дворе того здания, где расположена приемная Шеина, находится кафе, и труба из кухни — с нашей стороны. Вдыхаешь запахи, и такие это ассоциации вызывает, что слюна выделяется постоянно, а сделать с этим ничего нельзя.

На четвертый день становится легче — активированный уголь, вода. Сначала я газированную воду пил, но от нее пучит живот, и я перешел на простую воду. Вообще, я старался поменьше пить, чтобы отечности не было. Через две недели люди стали выбывать — резкая потеря веса, сами понимаете. Но те, кто остался, со временем больше раскрывались и общались теснее. Я долго плавал на рыболовецких судах с экипажем от 15 до 20 человек — там было точно так же. Когда в замкнутом пространстве общаешься с одними и теми же людьми, поневоле сближаешься. Мы подружились с Еленой Гребенюк — она корреспондент «Кавказского узла», с первого дня находилась в голодовке, потеряла много веса, но держится молодцом. Она помогла нам прорвать информационную блокаду. Стойкий человек — журналист, а порядочный!

На третьей неделе у меня начались сильные спазмы в желудке. Три дня назад я почувствовал себя плохо и сказал товарищам, что приостанавливаю голодовку. Все меня прекрасно поняли: у нас никто никого не держит. Я вышел из дома на Советской, сел в машину, приехал домой и лег спать. Но выйти из голодовки так и не смог: съел кусочек плавленого сырка, опять пошли сильные желудочные спазмы, начался понос, извините, водой. Я перепугался и больше ничего не ел. Через пару дней планирую вернуться на Советскую.

Других возможностей повлиять на ситуацию у нас просто нет. Только слепые не видят, что город захватили мафиозные структуры. При предыдущем мэре, Сергее Боженове, всю городскую собственность распродали за копейки. Один заместитель мэра, господин Ситников, отсидел в швейцарской тюрьме за подделку паспортов, другой, Диденко — отбыл срок в колонии за растрату четырех миллионов рублей. Поймите, у меня растут дети, и я не хочу, чтобы они жили по понятиям. Они должны жить по закону».

Александр Кирпиченко, 27 лет, корреспондент газеты «Астраханская правда»:

«4 марта я был наблюдателем от прессы в мобильной группе. День начался рано. Мы собрались около 7 утра. Был водитель, который постоянно сидел в машине, дабы не порезали колеса — бывали такие случаи — а мы с коллегой Сергеем Казановым заходили на избирательные участки. Сергей был членом ТИКа (территориальная избирательная комиссия. — Esquire.) с правом совещательного голоса.

До начала голосования мы проехали по участкам и никаких грубых нарушений не обнаружили. После мы выезжали только туда, откуда поступали сигналы — с одного участка вывели наблюдателя, на другой не пустили прессу. В общем, день шел ни шатко, ни валко — ничего особенного.

С Казановым мы расстались ближе к семи вечера: он поехал в ТИК, а я отправился на участок № 384, расположенный в филиале Волжской академии водного транспорта. В восемь помещение закрыли, никого не выпускали даже в туалет, очень долго считали людей по спискам, и так далее, и тому подобное. А непосредственно перед подсчетом бюллетеней, ровно в тот момент, когда их должны были вывалить на стол, председатель комиссии заметила у моего товарища, тоже наблюдателя, видеорегистратор. Он был выключен, но разгорелась ссора, и я понял, что нас с участка удалят по классической схеме: на выборах 4 декабря нас убрали точно так же. Как я и думал, председатель комиссии Бажанова предложила проголосовать за наше удаление. Своей рукой она написала дословно следующее: «На основании голосования членов УИК № 384 решили удалить представителей СМИ, которые проводили видео- и фотосъемку, не согласовав их и подвергнув сомнению проводимую «Ростелекомом» аудио- и видеосъемку». Хотя моя фотокамера до начала конфликта тоже была выключена и просто лежала рядом.

Я на машине поехал в ТИК и увидел, что здание обнесли новехоньким металлическим забором. Когда я остановился, чтобы снять этот забор, вышел какой-то мужчина и съемку запретил. Я долго добивался, чтобы меня впустили, наконец, прошел внутрь и встретил там Казанова, который рассказал, что в ТИКе происходят абсолютные чудеса. Он лично снял несколько автомобилей, которые подъезжали к черному ходу — из них выносили мешки с бюллетенями. Наши товарищи просили проверить этаж, который располагался над ТИКом — там были слышны шаги; там, по всей видимости, и переписывали протоколы — но полиция нас на этот этаж не пустила.

За выборами в городе наблюдали люди из миссии ОБСЕ. Я потом подвозил Андреаса Гросса, члена Парламентской Ассамблеи Совета Европы. Он был в шоке и сказал только, что слово «демократия» в Астрахани произносить не стоит. Той ночью мне удалось поспать четыре часа. На следующий день я ожидал митингов, но их не было. 15 марта мы собрали все свои жалобы, заявления и съемки и группой из шести человек повезли их в областной избирком. Предварительно мы составили документ, в котором изложили наши требования. Мы зашли в кабинет к председателю комиссии Коровину и вручили ему свои бумаги. После минутного замешательства Коровин вызвал полицию, а мы переместились в конференц-зал, где и приготовились начать голодать, но оттуда нас выпроводил начальник МОБа (милиция общественной безопасности. — Esquire). На следующий день, 16 марта, мы пришли в приемную партии «Справедливая Россия» на улице Советской, достали ноутбуки, разложили матрасы, установили веб-камеры, и, как говорится, понеслось.

Изначально нас было шестеро, но число варьировалось: кто-то прекращал голодовку, кто-то приходил на их место. Сейчас голодающих больше 20 человек. Быстро оказалось, что мои представления о голодовке до этого были совсем неправильными: я был уверен, что на третий день мы будем лежать, как бревна, истощенные. Но этого не произошло. На пятый день чувство голода исчезает. Позже появилась слабость, но какая-то волнообразная. Когда мне нужно было пробежать тридцать метров по коридору — ну, надо было человека догнать, — я пробежал. Но после этого пришлось немного полежать.

Из тех, кто голодал вместе с нами, меня поразила пенсионерка Кукушкина. Она была с нами с первых дней. Наблюдатель на выборах — очень приятная, воспитанная, интеллигентная женщина, причем она больна сахарным диабетом. Она продержалась три дня, а потом ее увезли по «скорой». Когда врачи выводили ее из здания, все, кто был на улице, аплодировали. Я живу один. Родители — в Волгограде, и я до последнего момента не говорил им, что принимаю участие в голодовке. Сказал только через 16 дней, когда медики запретили мне голодать дальше. Мое состояние тогда ухудшилось — хотя я чувствовал себя нормально, врачи написали в сигнальном листе: «Алиментарное истощение, изменение артериального давления и пульса».

Тем, кто голодает, тяжело. Я не могу говорить за каждого, но когда люди находятся долгое время в одном помещении… Скажем, я видел, что какие-то товарищи конфликтуют между собой по пустякам — по большей части, со стороны женского населения.

Хотя депрессии ни у меня, ни у других голодающих не было. Мы были четко уверены в своей правоте, это нас подстегивало. Человек, который пришел голодать, — он приходит с четким настроем: даже если на соседний стол положат пироги, ты их есть не будешь. Не хочешь — сиди дома, ешь на кухне и там же веди свои кухонные разговоры. Завтра (интервью записано 9 апреля. — Esquire.) мы организуем палаточный городок возле памятника Кирову, в ста метрах от здания, где голодают наши товарищи. Я сегодня проходил мимо и видел, что там уже установила палатки прокремлевская молодежь. Значит, будут столкновения.

Мне не страшно, меня ничто не пугает: мы в Астрахани победим, и наш успех вдохновит людей на более радикальный протест. Я вам скажу, почему лично я на это пошел — думские выборы 4 декабря наглядно показали, что никакие традиционные способы борьбы ни к чему не приводят. Я до сих пор получаю отписки на свои декабрьские жалобы, а ведь уже апрель. Радикальные способы гораздо эффективнее».

Понравилась статья?
Подпишись на новости и будь в курсе самых интересных и полезных новостей.