ВАСИЛИЙ ЗВАНЦОВ

9.05.1923 — 1.10.2012

Несколько лет журналист и путешественник Роман Грузов разыскивал последнего участника секретной экспедиции ЦРУ в Тибете, неизвестного русского, который помогал американцам перебраться из коммунистического Китая ко двору далай-ламы. В итоге он узнал историю рядового Красной армии, который во время войны прошел весь Тибет, получил благословение в Лхасе, а впоследствии сделал состояние на калифорнийской недвижимости. Обнаружив его на Гавайях, Грузов стал первым журналистом, которому удалось с ним поговорить — как оказалось, всего за полтора года до его смерти.

ТИБЕТ МОЛЧАНИЯ

Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
Далее Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards

РОМАН ГРУЗОВ: «Десять лет назад, когда я переходил Гималаи, попасть в запретную Лхасу было уже нетрудно. Мечта многих поколений исследователей и авантюристов стала туристической достопримечательностью. Но через Тибет — из Индии в китайский Урумчи — я шел так, как ходили старые путешественники: ночуя в монастырях и пещерах, избегая городов и постов. Сидя у дороги — полосы ледяной грязи на фоне снежных вершин, — я развлекался тем, что сталкивал в воображении людей, проходивших здесь до меня. Их было немного — имена европейцев, прошедших в Лхасу до китайской оккупации, известны наперечет. В начале 1940-х здесь прошел польский офицер Славомир Равич, получивший после раздела Польши 25 лет советских лагерей. В своих мемуарах он писал, как бежал из Сибири и как через Гоби и Тибет добрался до Британской Индии. Где-то здесь, думал я, Равич мог встретиться с другим известным беглецом, идущим ему навстречу: обершарфюрер СС Генрих Харрер в это же время пробирался в противоположную сторону — из Британской Индии в оккупированную японцами Бирму. Но, оказавшись в Лхасе, Харрер стал наставником юного далай-ламы, а позднее написал «Семь лет в Тибе­те», книгу, которой я пользовался как путеводителем, ведь жизнь на плато не изменилась за прошедшие 60 лет. Останавливаясь на отдых, я представлял себе несостоявшееся свидание этих двух беглецов. Мне нравилось играть с этой мыслью — возможно, потому что очень хотелось с кем-нибудь поговорить.

Потом я дошел до дома и почти перестал думать о тех, кто первым прошел по неизвестным европейцам землям — пока не наткнулся на историю экспедиции Дугласа МаккирнанаДуглас Маккирнан (1913−1950) работал в метеослужбе ВВС США, а в 1947-м стал вице-консулом США в китайском городе Урумчи. Известный сегодня как «первый атомный шпион», два года он собирал данные о ядерном полигоне в Семипалатинске. Сумел установить возле него детекторы, позволившие США оценить мощность первых в СССР ядерных испытаний; также получил и переправил в США образцы советской урановой руды. Маккирнан также финансировал боровшихся с коммунистами казахских партизан. Когда власть в Синьцзяне перешла к китайским коммунистам, ему поручили практически невыполнимое задание — бежать в Тибет через плато Чангтанг. В 2006-м ЦРУ официально признало Маккирнана первым в истории службы агентом, погибшим при исполнении, а его роль в получении данных о атомной программе СССР не раскрывалась до 2008 года.. В 1947 году он был американским вице-консулом в Урумчи — по крайней мере, официально. Неофициально же он был одним из первых агентов только что образованного ЦРУ. Его командировали в Синь­цзян следить за советским атомным полигоном в Семипала­тинске. За три дня до вступления в Урумчи Китайской Красной армии Маккирнан получил последнее задание — уничтожить все документы и уйти с караваном в Тибет, чтобы оказать поддержку правительству далай-ламы.

Карт у него не было — ведь таким путем еще никто не ходил, — но он нашел человека, согласившегося возглавить караван, и этого загадочного человека источники называли «русским белогвардейцем». Вскоре после моего возвращения из Тибета вышла первая книга об этих событиях, написанная американским журналистом Томасом Лэирдом. В ней упоминалось имя проводника — Василий Званцов. Но только в 2006 году, когда ЦРУ рассекретило документы и признало сам факт тибетской операции, я наконец поверил, что все это было на самом деле. Поверить в это было непросто, потому что в это же время ФСБ России рассекретило дело Славо­мира Равича, из которого стало понятно, что его мемуары, о достоверности которых спорили много лет, оказались фальшивкой.

Но человек, сумевший попасть в Тибет, следуя из СССР в Индию, все же существовал. Ведомый Званцовым караван, состоявший из двух коней, пятерых людей и пятнадцати верблюдов, с радиостанцией, золотом и оружием вышел в Тибет 27 сентября 1949 года. Один­надцать месяцев спустя лишь двое выживших смогли добраться до Дели, и одним из них был «белогвардеец» Званцов. Но будь Званцов и в самом деле белогвардейцем, в 1949 ему должно было быть под пятьдесят, а в таком возрасте люди считаются слишком старыми для должности караван-баши. Пред­положив, что Званцов мог быть значительно моложе, я принялся читать все, что мог найти об этом походе: от рассыпающегося номера Life за 1950 год до найденной в Библиотеке конгресса «Смерти на Чанг Танге», написанной Фрэнком Бессаком — вторым выжившим и помощником Маккирнана.

После долгих поисков я разыскал Званцова на Гавайях. С улицы, на которой стоял его дом, были видны куски черной лавы на берегу и огромные океанские волны, бившие в эту лаву. 88-летний Званцов никогда не был белогвардейцем, но он видел Лхасу тех времен, когда далай-лама еще был полновластным хозяином дворца Потала, а Генриха Харрера Званцов называл nice chap. Это был крепкий хромой старик с умными глазами и веселым смехом. Он уже не помнил толком, о чем они говорили с Харрером. Но я думаю, они рассуждали о том же, о чем говорили мы, сидя на утопающей в цветах террасе, — о промерзшей земле, о черных палатках из ячьей шерсти, о ламах в красных одеждах, соленом тибетском чае и о запахе тлеющих ячьих лепешек. И еще о том, как режет глаза белый лед и как рвет легкие холодный разреженный воздух.

Званцов рассказывал мне о боях, голоде, засадах, китайских тюрьмах, о встречавшихся ему людях и о том, как ему удавалось раз за разом избежать верной смерти, но в его рассказе не было ни хвастовства, ни жалости. Званцов расплакался только однажды, когда вспомнил, как закричал его провалившийся под лед конь.

Он никогда не писал мемуаров, отказывался фотографироваться и называл себя героем поневоле. Возможно потому, что его просили молчать, но скорее потому, что был очень скромным человеком. Он умер 1 октября 2012-го, на два года пережив Фрэнка БессакаФрэнк Бессак (1922−2010) состоял на службе в OSS (Офис стратегической службы) — организации, которая была реорганизована в ЦРУ. Проводил антропологические изыскания в Монголии; с приходом коммунистов бежал в Урумчи, где познакомился с Маккирнаном и принял участие в его тибетском походе. Помимо Василия Званцова, был вторым из двух выживших в этой экспедиции. Несмотря на то что тибетцы убили всех прочих участников, Бессак настоял на том, чтобы виновным в убийстве заменили отсечение ушей и носов, на которым настаивали тибетские власти, на 200 ударов плетьми. Свое путешествие в Тибет Бессак описал в книге «Смерть на Чангтанге», изданной незначительным тиражом и ставшей библиографической редкостью., с которым он проделал путь в несколько тысяч километров. Вот что Василий Званцов рассказал мне о своем пути».

БЕГСТВО ИЗ СССР

ВАСИЛИЙ ЗВАНЦОВ: «Я родился в деревне Нижняя Еловка, возле озера Маркаколь (ныне — территория Казахстана. — Esquire). Сто дворов, немаленькая деревня, богатая. Отец был способный к охоте и разбогател на пушнине. Имение было большое: рабочие кони, проездные кони, дойные коровы, свиньи и куры. Но сыном кулака я стал только по той причине, что папа нанял работника в помощь. За этого работника и попал в тюрьму. Он долго сидел, а потом бежал из тюрьмы в китайскую сторону, в Синьцзян (ныне Синьцзян-Уйгурский автономный район на северо-западе Китая. — Esquire), сумев передать матери: я живой, ушел за границу.

Вскоре и мне тоже пришлось уйти. В 1942 году объявили мобилизацию, предоставили списки по годам рождения, и поехал я из нашей деревни вместе с другом Николаем в Аягуз (железнодорожная станция в Казахста­не. — Esquire), где нас тренировали. Там мы решили: он кулацкий сын, я кулацкий сын, и мы воевать за эту власть не будем, потому что она нас втоптала в грязь, а когда понадобились — вытащила, чтобы нами защищаться. Решили бежать. Я одно время немножко в кузнице работал, ковал подковы, и когда нам объявили, что нужен кузнец, я записался. Но не в тот взвод, который отправляют на фронт, а в тыл. Николай был портной, и его приняли туда же — шить спецовки военные.

Все, что мы нашли для побега — две булки хлеба, вот и весь запас. У него был нож, у меня тоже. Выбежали. Когда стемнело, вышли за город. Но идти как? Нет ни карты, ни компаса, ничего — только по звездам. К счастью, в туркестанской степи мало дождей и мало туч, поэтому шли мы точно, куда нужно. И дошли, как ни странно, куда прицелились — в место, где я бывал, недалеко от Семипалатинска. Голодные были, все уже съели, и вот нашли колхозное скотоводство, где телята загороженные стоят. Подкрались, а там охранник, ходит все время, курит. Мы в кустарнике спрятались, а под утро, когда он уснул, Николай мне теленка на спину закинул, и утащили мы его в лес. Теленок мягче коровы — мы съели его сырого, целиком, даже сухожилия.

Переправились через Иртыш и дошли, воруя в обозах хлеб, до самого дома. 38 дней шли. Ночью пришли к отцу Николая, а он испугался, говорит: что вы наделали, мне будет хана! Стали жить в лесу. Июнь, июль, август прожили — все нам помогали, а в сентябре холодно стало. Что делать? Я предложил убежать к отцу, в Китай. Николай говорит: трудно бросить родину. А я говорю: ты будешь в тюрьме сидеть, и все твое счастье там будет. Тогда он согласился идти. С матерью я проститься не успел, и большее никогда ее не видел. Мы взяли все, пошли было к ней, а там уже сделали засаду, мы чуть не попались.

Не так-то легко уйти в Китай: до границы километров триста, но прямым путем нам нельзя. Шли через горы, ночами. Я знал: как спустишься с Алтайских гор, будет граница. И вот спустились — там, где речка страны разделяла, и наткнулись прямо на солдата русского. Я слышу — он затвором заработал. Оружия у нас не было — только нож. Но отец мне наказывал: все в жизни так — не убей, так не убит будешь. И у меня все как раз против этого, чтобы кого-то убить. Я старался всегда избежать убийства, даже если приходилось. Вот и не убили его. Перебрели реку, переоделись и пошли по песку вглубь Синьцзяна. А у нас ни жира, ни живота уже не было. Шли долго, голодные, потом нашли аул казахский, где кочевники стояли. Сами они ушли, а собака одна осталась — молодая, жирная собака. Мы ее поймали и на огне зажарили, как шашлык. Но кончилась и собака.

Пришли голодные к небольшому городку. Узнали, что там есть русские, и к ним пошли. Тут китайцы нас и поймали. Я объяснил, что у меня здесь отец. Сначала на ломаном китайском, а потом пришли два китайских чиновника, и один чисто по‑русски говорил. Я сказал, что мы бежали из СССР, а он говорит: хорошо, мы поищем отца, а сейчас поедете из этого города в Шара-Сумэ. Только, говорит, когда по улице поедем, закройтесь одеялом, потому что будем проезжать мимо советского посольства. Извозчик, который нас вез, тоже был русский. Он сказал: я ваших знаю, сообщу им. Но все равно в тюрьме пришлось сидеть три месяца. А потом приехал отец, и ему нас выдали.

У отца уже хозяйство было: мельница своя и пасека. Город Шара-Сумэ от нас был приблизительно в ста километрах, и мы возили туда продавать мед и муку. Семь лет так прожили. Потом восточно-туркестанская власть появилась (просоветское государственное образование, существовавшее в Синь­цзяне в 1944−1949. — Esquire), и снова пришлось бежать: я боялся, что меня поймают и в Россию пошлют.

ЧЕРЕЗ ТУРКЕСТАН

Бежал я не один — у нас был русский конный отряд в 300 человек. На нас набеги местное население стало делать — их советские возбуждали: это, мол, ваша земля, туркестанская, выгоните всех отсюда! Давали им оружие, амуницию. Мы оказались между мусульманами и советской властью, и расправа у всех была очень простая: поставят, пристрелят и закопают. Битвы были без конца. Убивали и из нас часть, но мы их больше: у нас многие в армии служили, армейская дисциплина была.

Когда уходить собрались, отец был уже старый, не в состоянии пойти с нами. Мы перебежали севернее Урумчи (город на территории Китая, вблизи Тянь-Шаньских гор. — Esquire), и стали в Гучене. Обосновались там вместе с отрядом Оспана-батыраОспан-батыр (1899−1951) лидер освободительного движения казахов в Синьцзяне. При образовании в 1944-м просоветской Восточно-Туркестанской Республики получил должность губернатора округа. Поддерживал отношения с Дугласом Маккирнаном, совершал налеты на грузовики, перевозившие урановую руду из Синьцзяна в СССР. В 1949-м возглавил антикоммунистический мятеж, арестован и расстрелян. Его бойцы ушли через Гималаи и осели в Турции, где по сей день существует казахская диаспора.. Это был обыкновенный жирный казах, кочевник. По‑моему, он в тюрьме сидел несколько раз и все время убегал, за что его очень высоко чтили — раз мог убежать от советских. Бойцы его все были мусульмане, любили свободу и пасли скот. А я казахский хорошо знал, и в нашем отряде меня сделали старшиной. Это значит, что я должен был снабжать 300 человек мукой, мясом и фуражом для лошадей. Какое-то жалованье мы выторговали у Чан Кайши (политик, с 1946 года боровшийся с Ком­партией Китая и впоследствии бежавший на Тайвань. — Esquire), а связь с чайканшиcтами мы получили через полковника Омара Ма, дунганца. Однажды выстроили мы наш взвод — а у нас было по‑старинному, на построении нужно «Отче наш» прочитать, — а он, дунганец этот, был религиозный мусульманин. И вот он вышел к нам и сказал: я из дунганской армии, меня послали вам помочь. И стал нас снабжать пищей, как своих солдат. Омар этот меня очень любил и подарил пистолет ТТ с патронами, штук 200−300 дал. Мне пистолет очень нравился, оттого что пули у него такие же, как у моего маузера, — винтовка немецкая, которую я завоевал у мусульман. Бой был, одного убили, а я посмотрел — шикарная винтовка — и взял как трофей.

Так мы год пожили в Гучене, и вдруг плохая новость пришла: Туркестан сдается китайцам Мао Цзэдуна. Омар сказал: делайте кто что хочет — или езжайте обратно к семьям, или бегите в Индию, или в Тибет, а я сам уезжаю на Формозу (Тайвань. — Esquire). Решиться мне было трудно, но я понимал, что меня советские возьмут в тюрьму. Тогда Омар меня познакомил с Дугласом Маккир­наном, устроил конюхом в американское консульство в Урумчи. Я стал Маккирнану правой рукой. Во‑первых, я прекрасно говорил на казахском, а во-вторых, в Синьцзяне научился военному делу и как по пустыням ходить. Я ему повиновался, как своему офицеру, и он меня уважал. А я думал: куда бы ни было, конюхом ли, чертом или дьяволом — лишь бы куда-то пойти.

И тут в Урумчи пришли красные и сразу поставили патрули на всех воротах. Город тогда был обнесен стеной, но мы с двумя русскими парнями побежали опять — по веревкам перелезли ночью через стену, ребята нам прислали коней, и ускакали мы на озеро Барколь. Там уже стоял отряд Оспана-батыра и наш отряд. Маккирнан со своим другом, с Фрэнком Бессаком, тоже пошел туда. Я стал у него переводчиком — вел переговоры, все планировал. Он хотел бы сам это делать, но не знал языка.

Маккирнан хотел остаться с казахами ненадолго. Он спросил просто: ты можешь остаться здесь? Если нет, двинемся через пустыню, потом через Тибетское плоскогорье и прямо в город Лхасу. Я не знал, зачем он это придумал, — может, интересовался путешествием. Но я понял, что только этот план у меня и есть: через Тибет в Индию, а оттуда дальше. В Тибете и в Индии мне делать было нечего — работу в то время я бы там не получил.

От Барколя мы двинулись прямо через Такла-Макан (одна из крупнейших песчаных пустынь в мире. — Esquire). Проводниками были казахи. Они знали, где воду искать, но все равно два дня мы без воды шли. Провод­ники знали все заставы китайские, и между ними провели нас в аул, на озеро Казголь. У меня тогда был самый лучший конь — не конь, а птица, я за него отдал своего коня и еще три унции золота. Но мне пришлось его там оставить. Там, на озере, мы прожили три месяца — зима захватила перевалы в Тибете и не пропустила нас. Хозяин аула Таджи дал нам двенадцать баранов. Мы их убили, и вся американская армейская палатка была полна туш. У нас палатка была для мяса, и большая юрта, которую казахи поставили, — как спальня. Зима, мясо сразу застыло, а ты идешь, отрезаешь ляжку или что хочешь — и ешь, все твое.

Одеты мы были хорошо. Маккирнан дал военную одежду американскую, нижнее белье и спальные мешки. Один до сих пор у меня в гараже — он, правда, кровью моей пропитался, да так и застыл.

Потом стали готовить поход. Я книгу Пржевальского читал, чтобы его знания применять. Стало понятно, что нужно на два месяца запасти продуктов. Мы купили верблюдов, но верблюд любит большие ветки с листьями, а там этого не было. Трава росла медленно, на два инча всего успевала отрастать — и ее съедали козлы, лошади Пржеваль­ского и куланы (вид лошадиных, внешне напоминающий осла. — Esquire). Нужно было найти 15 верблюдов, которые едят мясо. В большинстве верблюды мяса не ели. Но мы нашли, и нашли даже двух коней, которые ели свежую куланью печенку. Платили золотом — одна унция за верблюда. У Маккирнана золото было в брусках, я отрезал и взвешивал.

И вот, когда в марте снег стал сходить, хозяин аула показал первые перевалы и объяснил, как их переходить. Сказал: седло будет маленькое, в эту седловину заезжайте, и там тропа — на ней увидите наших мертвых. И по их трупам и идите к Лхасе.

ПОХОД В ТИБЕТ

Про Тибет я знал только то, что давали в школе. Знал, что там горное место, что нельзя пробраться на машинах. А от казахов слыхал, что там в горах ядовитый газ. Они не знали, что там просто кислорода недостаточно, — когда уставший человек засыпает, серд­це все тише, тише бьется, и останавливается само.

Так мы и шли по могилам. Сперва несколько скелетов увидели, а потом их много стало рассеяно. Зашли однажды в ущелье, полное мертвых лошадей и людей. За 13−15 лет перед нами казахи-кочевники там уходили с боями, и советские с самолетов расстреливали их. Лошади лежали как целые — в пустыне воздух сухой, кожа застывает. И также люди — как мумии, внутри ничего, а кожа раздутая.

Командовали Маккирнан и Бес­сак, и я взял своих ребят из отряда — Степана и Леву. Вышли с Казголя впятером, а сейчас живой остался один я. Последним, 6 декабря 2010 года, умер Фрэнк. Это от него я потом узнал, что Маккирнан засылал людей в СССР — смотреть за Семипалатинском. Верблюды везли золото и гранаты американские, ручные. Как картошка — выдернешь капсюль и бросаешь. Еще было радио военное, легкое. Динамо-машину рукой крутишь, чтобы электричество выработать. Маккирнан с начальством связывался иногда, а я помогал, устанавливал все, крутил, но сам не получил еще образования, чтобы передать или получить. Сами мы еду экономили — один раз кушаешь вечером, а так разве баурсака немножко съешь. Баурсак — это казахское слово. Делаешь тесто в палец толщиной, режешь на кусочки и в сале жаришь. Долго держится, не зеленеет — как сухари. В высоких местах нельзя есть много. Раз Левка объелся мяса, у него кровь пошла из ушей, из носа. Думали, умрет, но он ничего, отошел.

За все эти месяцы мы лишь раз искупались — посреди Тибетского плоскогорья. Мы — это три русака: я, Степан и Леонид. В Тибете с 10 утра поднимается ветер, 60 миль в час дует. Мы растянули полотно, как стенку. Поставили казан, согрели воды: один черпает, другой моется. Фрэнк и Дуглас испугались, говорят: мы так получим пневмонию. Но мы пневмонии никакой не получили, а они так неискупанными и катились.

Два месяца шли — никаких следов. Потом два следа нашли — человек шел и конь. И одного волка увидели за два месяца. На этом плоскогорье всем трудно жить, все умирают быстро. Один раз я застрелил яка — никогда не забуду. У нас износились ботинки, и понадобилась шкура. Был план, что если увидим яка, нужно взять его кожу — пимы обтянуть, подошвы сделать. Увидели в первый раз — две точки черные стоят одиноко. Дуглас говорит: «Ты стреляй, как охотник, чтобы одну пулю». Я отдал ему коня, поставил автомат на ножки, прицелился. Приблизительно 300 метров расстояние. Он стоит боком, и я прямо в бок, где сердце, — бах. Он ни шагу не ступил, сразу на эту сторону, на пулю упал. Сняли кожу с одной стороны, хотели перевернуть, но не смогли. Такой он большой был, колоссальный просто.

Когда поднимался ураган, в палатке мы не ложились — слишком холодно. Между верблюдами спали. Удобно, только снег наносит, закрывает с головой и дышать становится нечем. Рукой отгребешь снег — опять заснешь немножко. Еще наметет — опять откапываешься. Тепло между ними, шерсть теплая у верблюдов. Эти двухкочечные — они самые лучшие верблюды. Бывает, рассердится он, а слюны у него много, и раз — харкнет на тебя. Это у них есть, да. Ну, отвернешься, вытрешься.

Мы знали, что вышли с китайской территории. А где граница с Тибетом — не знали. От Казголя два месяца шли. Шли и шли, пока нас не обстреляли и не убили. Тогда только и узнали, где она — граница. Мы первыми увидели тибетцев, палатки их черные. Я говорю Маккирнану: надо высокое место занять. У нас два автомата было, три винтовки, и у каждого пистолет. Пошлем, говорю, одного с белым флагом сделать связь. Скажем, что мы американцы, что далай-лама разрешил пройти. Но он не согласился. Сказал: все поедем прямо к ним, поставим палатку, и тогда связь сделаем. Если бы он меня послушался, был бы, может, еще живой.

Не успели мы палатку поставить, выскакивает дюжина или две тибетцев и давай вести обстрел по нам. Сразу убили четырех верблюдов. А я как только остановились, подумал: опасно здесь, никакой защиты нет. И себе такую ямку нашел и положил в нее винтовку на всякий случай. Ямка вымыта дождевой водой, если лечь, пули выше летят. Когда начали стрелять, я туда упал, кричу: я флаг сделаю. Ножом отрезал кусок белого материала от палатки, прихватил за палку, вывесил — стрелять перестали. Я говорю: надо одному пойти, а другим приготовиться. Маккирнан приказал: нет, пошли все. А я вижу — это смерть, прямая смерть. Потому что азиатам ты не можешь довериться: он тебя пристрелит, а потом скажет, что ошибся. Мы флаг выставили и пошли все разом. А там камни набросало немножко вкось — я и держусь к ним на случай обстрела. Поэтому, как только опять выстрелы сделали, Дуглас, Левка и Степан свалились и уже не поднялись, а я повернулся и бежать. Но меня пуля в ногу, ниже колена, ударила. Не больно, но ногу почему-то вперед выбросило, будто сломанную.

Кое-как доскакал до автомата, который оставался в палатке. Думаю: конец, сейчас пристрелят. Но выхода нет, надо взять и срезать их из автомата, чтобы они меня испугались, убить столько, сколько смогу. Взял автомат, сижу. Смотрю — Бессак идет с флажком к ним. Я думаю: если его пристрелят, значит, нечего больше ждать, пристрелят и меня. Но они его стрелять не стали. На колени поставили, руки завязали назад и повели к себе. И я подумал, что спасенье еще есть.

Потом за мной пришли — спросили пистолет, я им дал, показал, как стрелять. Остальное имущество разграбили. Получается, нас перебили, а никто из нашей группы даже не выстрелил. Нога моя вся распухла, и крови вышло много.

Повезли меня и Бессака на верблюдах. Проехали километров 20, остановились. Фрэнк мне перевязку сделал, ругался, что лекарств нет. Я по-английски тогда говорил слабо — Маккирнан-то понимал по‑русски, но его убили. А с Бессаком мы на таком недостаточном языке говорили — китайский, английский, русский. Скоро приехали в тибетский аул. Не такой, как казахский: у казахов юрты, а здесь — палатки, вроде типи. Покрыты кошмой, верх открыт, еду варят в казане. Одна типи — дверьми ко мне. Я смотрю — там женщина, костер веселый горит, чайник стоит. Я туда подскакал на одной ноге. У нас были валенки, которые в Сибири называют пимы. Мой пим, где пуля прошла, из белого сделался красный, и весь кровью насытился. Думаю: даст ли мне эта женщина нож? Спросил, и она дала — я пим потихоньку разрезал и снял. Спать нас положили на улице. Не успели уснуть — вдруг взрыв! Это охранник нашел в багаже наши гранаты, начал играть и выдернул предохранитель. Он испугался и бросил, но, слава богу, не в нашу сторону, не разорвал никого.

Два дня еще проехали — я уже совсем истощен был, нога распухла. Пуля расколола кость, но не сломала, и вышла ближе к колену. Больно все время, сердце плохо работало. И вот смотрим — стоит большая палатка. Это далай-лама послал навстречу нам гонца, чтобы встретить Маккирнана и нас всех, дать помощь. Послал он генерала строгого, только генерал этот опоздал на три дня.

Нас обогрели, оставили в генеральской палатке, сварили кашу какую-то, но лекарств и тут не было. Принесли то, что от нашей аптеки осталось, — 8 таблеток сульфадиазина, от заражения. Эти таблетки я принимал через каждые два часа, мне кажется, они меня и спасли. А потом поехали с генералом в поселок. Дорогой я смотрю — что такое в мешке моем на верблюде? Круглые вещи, у нас таких не было. Подпрыгал поближе, открыл, а это головы — Маккирнана, Степана и Левкина. Их везли, потому что закон такой у них, видимо, — дать доказательство, что, да, убили.

ЛХАСА

Я не был трусом. Мне у Мао остаться — смерть и в СССР — смерть. Вот я и пошел в Тибет, а получился герой. А мне просто легче идти от смерти в страшное место, чем так смерти ждать. Так я и ехал — верхом на верблюде, две ноги на одну сторону. Приехали в деревушку ихнюю, саманные дома там. Прислали местного лекаря. Он горячей воды сделал, травы намешал, в ступке заварил. Разрезал штаны снизу до пояса, и этой травяной кашей ногу всю намазал. Я не спал уже три ночи, а только он намазал — полусидя уснул. Сразу облегчило, трава вытянула жар. Проспал до утра. Утром встаю, а оно все засохло, как цемент, каша эта травяная. Лекарь снова пришел, разрезал этот гипс, снова намазал. Я спрашиваю: далеко Лхаса? Он жестами показал — 12 дней на коне.

Дня через три прискакал человек, объясняет по‑китайски: я доктор, приехал помочь. В это время как раз вышел пенициллин, он привез. Сделал укол в плечо и в мягкое место, и я сразу как на свет народился — отпустило все! Я думаю: вот, умирать хотел, а оказалось совсем это не так.

На второй или третий день говорят: нам приказ в Лхасу ехать. Я говорю: доктор, как я поеду? Приказ, говорит, такой: посадить тебя на носилки и нести на руках. Не могу, говорит, ослушаться. О’кей. Сделали четыре ручки на палках, стулик низенький привесили, меня взяли шесть человек и понесли. Но были они против меня, как мурашики. Я здоровый парень, 27 лет, а тут — маленькие тибетцы эти. Конечно, для них было тяжело. День пронесли, и я говорю: знаешь, доктор, я не могу больше на них ехать, не могу видеть это. Я себе лучше сам сделаю седло на верблюде, чтобы нога удобно стояла. Он подумал и говорит: я дам одного человека, чтобы вел верблюда, и еще одного с правой стороны и одного с левой — чтобы тебя поддерживать. Синьцзянские верблюды — с двумя кочками, не как в Арабии, где с одной кочкой. Садишься между кочками, удобно. Для ноги я полку деревянную сделал. Через несколько дней вижу — много привязанных лошадей стоят. Я спрашиваю: что это? А это, говорят, вас ждут — здесь никогда белого человека с голубыми глазами не видели. Попросили выйти на высокое место. Окружили, смотрят, как на дикаря. Потом опять поехали.

До Лхасы добрались днем, но ворот я не запомнил. Интересно, конечно, все это было, абсолютно все новое. Я родился в Азии, но сравнить Тибет с Туркестаном нельзя было! Они ели соленый чай с маслом, муку. Некоторые жареную муку в кипятке мешали, это по‑тибетски — тсампа. Мне сварили лучшее мясо, баранье, и принесли яковские сливки. Сливки были полны шерсти, но я из подсумка вытащил кусок марли, вдвойне его сделал, и процедил эти все волосы — чистенькие сливки получились. С таким удовольствием я их выпил!

Комнату дали примитивную. Кровати не было — тюфяк, но спать хорошо, не пожалуюсь. Сразу же сказали, что оружие носить мы не имеем права и должны его продать. А верблюдов отдали тибетскому правительству. Я продал винтовку, запас патронов, седло кавалерийское английского устройства и свой пистолет ТТ. Получились небольшие деньги. Продавали мы все за индусские рупии, у тибетцев своих монет не было.

Приходил еще один человек — я думаю, его Си-Ай-Эй (ЦРУ. — Esquire) попросили. Потому что я нигде не видел такого умного подхода — чтобы так ловко узнать, кто я: красный шпион или красный предатель. От Маккирнана у меня остался фотоаппаратик военный. И вот мы разговариваем, а он спрашивает: что это такое? Я говорю, что фотоаппарат и взял его в руки, держу. А он мне в это время говорит: все-таки, думаю, Россия нас захватит. Я так испугался, что у меня аппарат из рук выпал на пол. Нет-нет, говорит, я пошутил. А я думаю: да, знаешь ты, как что узнать — непростой ты человек.

Лхаса — город, разбросанный по холмам и горкам. И все их монастыри обязательно должны быть на верхушке горы. Центр был, правда, на ровном месте, речка там протекала. Но мне не нравилось, что они мертвых в реку выбрасывают. А река их тоже не держит, выбрасывает на берега. Думаю: это очень негигиенично, кое-где дышать нечем просто. Зато в речке очень много рыбы было. Я спрашивал: почему вы не ловите рыбу? А они: это грех, большой грех.

Мне очень странно показалось в Тибете в то время. Все были ламы, все молились богу, а женщины таскали камни на себе на эти сопки, строили монастыри. Для меня это диковато выглядело, эта религия. Я родился и вырос там, где были мусульмане, но у них все по‑другому. Здесь женщина была порабощена до высшей степени.

Так прожили мы четыре месяца. Я Генриха ХаррераГенрих Харрер (1912−2006). Австрийский географ и альпинист. В 1938 году вступил в НСДАП, в 1939-м участвовал в немецкой экспедиции на вершину Нанга-Парбат (Индия). Был арестован и интернирован английскими властями в лагерь для военнопленных в индийском городе Дехрадун. Надеясь попасть через Тибет в оккупированную японцами Бирму, бежал вместе с другом — Петером Ауфшнайтером. Добравшись до закрытой в то время Лхасы, добился разрешения юного далай-ламы на пребывание в городе; впоследствии оказал большое влияние на его формирование. После прихода китайских коммунистов вернулся в Австрию, где был признан непричастным к преступлениям нацизма. Написал бестселлер «Семь лет в Тибете», который был переведен на 53 языка и экранизирован. До самой смерти сохранял дружеские отношения с далай-ламой. встретил, очень приятный был парень, помогал мне. У меня был свой доктор, часовой и повар. Бессак жил отдельно, неподалеку. Я ходил иногда гулять, но с такой ногой много не находишь. Индусский доктор все это время меня лечил, потому что ногу стянуло согнутую, и надо было ее растягивать медленно. Я ему говорю: а как дальше? Он говорит: будешь ходить — выправится. И через пять лет нога моя действительно выпрямилась.

Доктор сказал, что нужно пойти попросить благословения у далай-ламыДалай-лама XIV (род. 1935). Духовный лидер буддистов, лауреат Нобелевской премии мира. Родился в бедной семье, двухлетним ребенком был признан реинкарнацией далай-ламы XIII и в 1939-м перевезен в Лхасу. После китайского вторжения пытался сотрудничать с коммунистами, но после тибетского восстания 1959-го бежал в Индию. Правительство далай-ламы обвинялось в том, что в 1960-х годах получало миллионы долларов от ЦРУ; выяснилось также, что ЦРУ забрасывало в восставшую тибетскую провинцию Кхам оружие, бойцов и боеприпасы, а часть повстанцев проходила боевую подготовку в США. Комментируя это, далай-лама отметил, что хотя ЦРУ и помогло укрепить дух тибетцев, восстание унесло тысячи жизней, а правительство США не столько хотело помочь Тибету, сколько пыталось создать проблемы Китаю., и мы на конях поехали с Бессаком. Дворец ихний, где он сидел, — высоко на горе, мы долго по ступенькам шли. Внутри прошли — комнаты какие-то, барабаны крутящиеся, они все молятся «ом мани падме хум». Мы прошли, поклонились, и он к нам немножко склонился, руку мне на голову положил — молодой совсем, мальчик, — и на этом все закончилось. Я подумал: вау, я-то взрослый уже, а он мальчишка — бог их живой.

Бессак встречался потом с далай-ламой в Америке, но я никогда не лез в такие дела. Я еще с советских времен понял — такие встречи угрожают жизни. Как у нас мама говорила: будь ниже травы и тише воды. А что он для них бог — так сам я православный, только не особенно верующий, не такой, чтобы все время молиться и на коленях ползать. Хотя изредка все мы верующие.

И вот, на исходе четвертого месяца, Индия разрешила нам проезд. А раньше я и не был готов ехать по ранению. Коней дали, и мы поехали. Непал у нас справа остался, пошли через Сикким (в то время королевст­во под индийским протекторатом, впоследствии — индийский штат. — Esquire). Частью ехали верхом, а в трудных местах я слезал с коня и хромал. Перевалили прямо в Индию. У подножья Гималайских гор есть городок Силигури. В Сили­гури мы уже приехали на джипе, а из Силигури — в Калькутту, где я в первый раз море увидел. И сразу в Нью-Дели — на аэроплане.

Никаких документов у меня не было. Встретил двух русских ребят, двойняшек. Их отец остался от царского правительства, был послом, и они получили документы, чтобы ехать в Австралию. Я тоже записался, но от австралийского посольства пришла бумага, что мне отказано. Думаю, это американцы не хотели, чтобы я ехал в Австралию. Потом пришли из консульства американского: ты заполни бумаги, и мы тебя отправим в Америку. Наверное, восемь месяцев ждал визу, но в итоге с моих слов мне сделали удостоверение, что я такой-то и там-то рожден, и дали документ, а потом и билет. Чем заниматься в Америке, я не знал абсолютно. Но Бессак сказал: можешь быть плотником, по железу можешь — ты молодой, а язык сам придет помаленьку. Так и вышло.

АМЕРИКА

Из Нью-Дели до Окленда тогда приходилось добираться четыре дня. Сначала из Дели в Бангкок, оттуда в Гонконг, дальше — в Манилу, Филиппины, еще несколько островов, и Гавайи — Америка. Пока летел через Тихий океан — надоело. Думаешь: когда же берег будет?

Я волновался, что я хромой. А когда узнал, что в Неваде много фермеров, которые лошадьми занимаются, совсем перестал бояться. Но на ферму я не попал, а попал в город, в Окленд. Нашел биржу труда, в очередь встал. Смотрю: в очереди одни женщины. Оказалось, что это employment for women. Я убежал скорее, нашел биржу для мужчин, и меня приняли на фабрику — делать консервные банки для овощей Continental Can Company. Два года проработал, и две тысячи отложил в сберегательную кассу. Но я сразу понял: машины тебя самого превращают в машину, а человек — он ведь не стальной.

Недалеко от того места, где я жил, был русский часовой магазин. Владелец как-то сказал: «Хорошо бы, Василий, ты часовым мастером стал. Я бы тебе бизнес продал. У меня большая семья, этого бизнеса мне не хватает». Так я пошел на трехмесячные курсы часовщиков, потом немного с ним поработал, и он говорит: теперь можешь покупать.

Когда я купил магазин, я уже знал все часовые части, все названия, и все по телефону мог заказывать. Язык по этой линии был направлен правильно. Английский мой был еще слаб, но многие не смотрели на это — наоборот, даже больше верили. И я на год гарантию давал — такую же, как на новые часы. Потом сделал карточки визитные, пошел в магазины. Говорил: я часовой мастер, начинаю свое дело, вам буду делать за полцены. За короткое время еще пять магазинов купил. Правда, три года почти не спал. Я так быстро встал на ноги, что мне самому это было невероятно. Только на часовом деле и вылез. Никто больше так не сделал.

Очень много русских тогда, например, из Шанхая приехало, но большинство болталось без дела. Работу было трудно найти подходящую, многие шли окна мыть, полы чистить. У меня по‑другому вышло. Может быть потому, что часы — вещь деликатная, детальки у них маленькие, и это заставляло меня головой думать.

И вот вскоре вижу — в банке уже шесть тысяч. Я купил дом. Все хорошо, дом изнутри хороший, только однажды я таз с водой на пол пролил и смотрю — вода льется в одну сторону. Дом-то косой! Ну, думаю, купил, так купил. Накололся! Но подумал: может, еще такой же дурак, как я, найдется. Прошло шесть месяцев, и поставил я дом на продажу. Через некоторое время звонит агент, говорит: я имею оффер. И дает в два раза больше денег, чем я заплатил. Я подписал. Вскоре — звонок. Открываю дверь — большущий черный человек стоит и говорит: я новый хозяин. Тогда черным не продавали дома, а кто в нашем районе продал, на них все белые очень сердились. Я думаю: меня же соседи за яйца повесят, что я продал дом этому черному! Но я быстро, никому ни слова не говоря, уехал и купил другой дом на эти деньги, трехэтажный. А через четыре года я уже три дома купил в Сан-Франциско.

Сейчас, конечно, совсем другая история. Я сыну рассказываю: я открыл бизнес с двух тысяч долларов, а сейчас я тебе дам 200 тысяч, и ты никогда такого не сделаешь. За эти 60 лет произошло многое. Например, в 1953 году мне нужно было кольца обручальные самому сделать, чтобы не переплачивать; я ходил покупать золото, и стоило оно 36 долларов за унцию. А сейчас за унцию — 1350. У меня не хватает мозгов понять — как так получилось? Но, во всяком случае, тогда я сумел себя и семью обеспечить.

То, что я на CIA работал, я позже узнал, уже здесь. Теперь я понимаю — в Америку меня пустили за тибетскую экспедицию. Иначе не пустили бы. Перед смертью, видать, Маккирнан доложил про меня.

Кстати, в 1950-м, когда я только прибыл в Окленд, приехал ко мне человек один, тоже Василием звать, а фамилия его была Гмыркин. Его отец был из Синьцзяна, мультимиллионер, и Василия, его сестру и маму он успел отправить в Америку. Самого его советские поймали. Оказалось, он работает в ЦРУ, этот Василий Гмыркин. Он мне открылся, и тут только я стал понимать прошлое — ведь мне Маккирнан секрета никакого не открывал.

Этот Василий Гмыркин пару раз намекнул, не хотел бы я ему помочь в работе? Но я категорически отказался. Я говорю: во‑первых, для вашей работы надо хорошо знать язык, а во-вторых, я раненый, и аппетит у меня к таким секретным делам потерян. Я ведь даже на охоту поэтому больше не ездил. Когда-то хорошим охотником был, но как приехал в Окленд, узнал, что в тот же год двоих на охоте застрелили нечаянно. И я подумал: я столько бегал от этих пуль, и так надоело бегать, да еще я пойду охотиться. Чтобы какая-то случайная пуля меня здесь уничтожила? Нет, никогда. Только рыбу ловил. Америка не Тибет, рыбу здесь ловить не грех».