Мы говорили, а потом перестали. Вошла Нина. Одеяло тянулось за ней по полу.

— Пап, — сказала она.

— Привет, Нин, — сказал Гутовский, но она даже не обернулась.

Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
Далее Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards

— Ты на часы смотрела? — спросил я.

— Пап.

— Нин, вам с бабушкой вставать в четыре утра.

— Я их видела. Опять. Даже не видела. Он по лицу пробежал.

— Кто, Нин? — спросил Гутовский.

Она не ответила.

— Нин, мы же говорили с тобой на эту тему, — сказал я. — На той неделе, да?

— Он по лицу пробежал, и я проснулась. Я, честно, спала.

— Нин, давай не сейчас. На часы посмотри, пожалуйста.

Она посмотрела и мотнула головой.

— Пап, я вчера их в ванной видела. Они сидят и воду пьют из капель.

— Кто? — спросил Гутовский. — Нин, ты о чем?

— Скажи дяде Вите, — сказал я. — Он посмеется.

— Пап, ты же обещал. Ты сказал.

— Что я сказал?

— Что мы позовем Сергея Николаевича.

Она сказала «Николаича», и я улыбнулся. Она нахмурилась.

— Нин… — я остановился. — Разве я говорил такое?

— Говорил.

Ей нужно спать. Спать.

— Господи, — сказал я. — У вас с бабушкой самолет, забыла? Ты так весь полет пропустишь. Хочешь сесть в самолет и сразу заснуть?

Она помотала головой.

— Тогда спать.

— Пап?

— Да.

— Ты вызовешь его?

— Потом, ладно? — сказал я. — Вы уедете, я приберусь, пропылесошу.

— Сергей Николаевич будет их ловить?

— Кого, Нин? — спросил Гутовский.

Она не ответила.

— Тараканов, — сказал я.

— Господи, откуда у вас тараканы? Сейчас их ни у кого нет.

— Почему нет? — Нина резко повернулась к нему.

— Не знаю, — сказал Гутовский. — Это как-то с мобильниками связано. Эти волны. Они их боятся. Как только появились у всех мобильники, тараканов не стало. Ты не представляешь, сколько их раньше было.

Нина не слушала его, но кивала.

— Пап, — сказала она. — Можно я буду спать в твоих наушниках?

— Зачем?

— Помнишь, вы с мамой читали мне про того египца?

— Про кого?

— Которому заполз таракан в ухо.

— Египца?

— Который в Каире жил.

— С мамой? Не помню.

— Или мама читала, — сказала она. — Он заполз к нему в ухо и умер там. Его повезли в больницу и в череп лазили, чтобы таракана достать. Открыли ему череп и искали там.

— Нин, не дури. Какие наушники? Ты проспишь все на свете.

У нее дрогнуло лицо — нос и подбородок. Сейчас заплачет.

— Только не плачь, — сказал я. — Помнишь, мы договорились?

— Как мы договаривались?

— Мы договаривались-договаривались и договорились.

— Чтобы без слез?

— Вот именно, — сказал я.

Он кивнула и вдруг улыбнулась. Она так умеет.

— Пап, а зачем они ходят у нас по голове?

— Ты у дяди Вити спроси. Он знаток.

— Дядя Вить, зачем они ходят у нас по голове?

— Нин, ты так говоришь, будто они, как шахтеры, у нас по головам ходят. Прямо ходят и кричат «ау»?

— Почему «ау»? — она улыбалась.

— Не знаю, — сказал Гутовский. — Боятся заблудиться. Боятся, что будут ходить кругами, как в лесу, а потом выйдут не в мозг, например, а в рот. Или даже не в рот, а в нос. Знаешь, что будет, когда какой-нибудь заблудившийся таракан залезет тебе в нос?

— Что будет?

— Ты чихнешь во сне и даже не проснешься. А он вылетит из твоего носа и размажется по стенке. Все, будь здоров!

— Будь здоров, — повторила она и засмеялась.

Посмотрела на Гутовского, потом на меня:

— Ты посидишь со мной?

Я кивнул:

— Пойдем скорее. Только, чур, ты быстро будешь засыпать. Нехорошо, если мы дядю Витю здесь надолго бросим.

— Что это?

Она взяла со стола патрон и вертела его в руках. Я посмотрел на Гутовского, Гутовский посмотрел на меня.

— Такая пуля? — спросила она.

— Патрон, — сказал Гутовский.

— Почему патрон?

— Ну пуля — это пуля, — сказал Гутовский. — Патрон — это патрон. Пуля вылетает из патрона, и остается гильза.

— А зачем дядя Витя его принес?

— Спроси дядю Витю.

— Нет, ты скажи.

— Господи, — сказал я и остановился.

— Нин, давай-ка спать, — сказал Гутовский. — Нам выезжать через пять часов.

— Папа сказал через четыре.

— Папа сказал «в четыре». А это через пять часов.

— А ты, дядя Вить, почему не спишь?

— Я привык не спать.

— Пап, нас с бабушкой в аэропорт дядя Витя повезет?

Я кивнул. Она взяла мою руку, потянула в коридор.

— Я не боюсь, честно.

— Надеюсь, так и есть, — сказал я. — Только тихо. Не разбуди бабушку.

Елена Александровна спала на нашей со Светой кровати. Мы вошли в комнату, Нина села на диван, завернулась в одеяло.

— Пап, — шепнула она.

— Да?

— Я не боюсь, честно. Иди к дяде Вите.

— Да, мы еще посидим с ним немного на кухне. Спокойной ночи.

— Приятного аппетита, — сказала она.

— Смешно, — сказал я.

Она улыбалась в темноте, но я не видел. Я прикрыл дверь и вернулся на кухню. Гутовский сидел у раскрытого окна. В руках у него был обрез.

— Ты что, охуел? — сказал я.

— Давай, а?

— Ты ебнутый, что ли?

— Да не дергайся. Все спят.

— Блин, Нина не спит. Никто не спит.

— Не ссы.

— Положи на стол.

Из окна шел теплый запах прибитой дождем пыли. Обрез старого французского ружья мы когда-то привезли со Светой. Он был инкрустирован дешевым серебром и выглядел как туристический хлам. Гутовский положил обрез на стол, уставился на меня.

— Поставишь чайник?

— Ты псих.

— Чайник поставишь?

— Ты ебаный псих.

— Ты чай поставишь?

Нельзя злиться. Нельзя.

— Может, кофе? — спросил я.

— Не, давай чайку.

Я поставил на плиту чайник, вспыхнул газ.

— А что за Сергей Петрович-то? — спросил Гутовский.

— Николаевич. Такая история…

— Что за история?

— Да она, блин, втемяшила себе в голову, что, когда у нас были тараканы, мы вызывали какого-то Сергея Николаевича.

— А у вас были тараканы?

— Да не было, конечно.

— А кто-то приходил?

— Никто не приходил.

— Так что за Петрович?

— Сергей Николаевич. Понимаешь, она так про все это рассказывает… Мол, у нас были тараканы, мы позвонили куда-то, и пришел этот Сергей Николаевич. И, типа, пришел в обычном костюме, а потом переоделся в ванной и вышел оттуда в костюме пчелы.

— Чего?

— В костюме, блин, пчелы. Она говорит, это у них форма такая.

— У кого?

— Ну, у санэпидстанции. Не знаю.

— А почему пчелы-то?

— Потому что она думает, что пчелы охотятся на тараканов.

— Да, чувак.

— И, понимаешь, она так рассказывает об этом — даже не знаю, как сказать.

— Послушай, — сказал Гутовский, — у меня такая история была. Я все детство рассказывал родителям, как мы ехали однажды все вместе в метро, а тут вагон загорелся. Кто-то потушил все из огнетушителя, но поезд дальше не поехал. Машинист сказал, что вроде как обесточил рельс и попросил всех идти до станции пешком. Короче, мы вышли и, наверное, полчаса топали до станции. До «Автозаводской», кажется.

— Ты это к чему?

— К тому, что ничего этого не было. Никакой «Автозаводской». Просто мне, видать, приснилось все это года в четыре — и так приснилось, что я решил, что это правда. Знаешь, как я ревел, когда родители мне не верили? Я только годам к семи понял, что это был сон.

— И чего?

— Может, этот Петрович отсюда же?

— Не знаю, — сказал я. — Она мне пару недель назад говорила, что он ей даже визитку оставлял, а она ее потеряла.

— И давно так?

— В смысле?

— Ну она раньше рассказывала про этих тараканов?

— Ты про Свету?

Он кивнул.

— Нет, блядь, — сказал я. — Свете она ничего такого не говорила.

— Прости, чувак.

Я махнул рукой.

Тишина. Через двор, с улицы, доносился шум машин. Гутовский снова потянулся к обрезу.

— Не трогай, а? — сказал я.

— Ты что, Эм Си Хаммер, что ли?

Это было глупо, но я улыбнулся. Хрустнул затвор, Гутовский вложил патрон, загнал его в ствол.

— Смотри, чувак. Я же говорил.

— Вить, угомонись, а?

— Да ладно.

— Ты серьезно собрался стрелять?

— А чего такого?

— А чего такого?

— Слушай, я искал патрон почти полгода.

Это была правда.

— Чувак, если хочешь стрелять — иди на крышу. Или, блядь, иди к себе домой.

— Вот ты зануда. Я просто засажу его в столб.

— Будет грохот на весь двор.

— Да не будет никакого грохота.

— Проехали, а?

— Ладно, прости.

Я налил в заварочный чайник кипятку. Гутовский отвел затвор, ногтем поддел патрон. Вытащил, протянул мне.

— Не потеряй.

Я встал, поставил на стол сахарницу, положил патрон в шкаф.

— Может, поспишь немного? Я в Нининой комнате матрас надул. Ну тот, дачный. Там, правда, вещи Светкины всюду.

— Да не, отвезу их, а потом уж дома посплю. А Нинку ты где положил?

— Как бабушка приехала, они в нашей комнате спят. Бабушка на нашей кровати, Нина на диване.

— А ты?

— Я в Нининой комнате на матрасе.

— Ох, чувак, как же все это…

Гутовский приподнял крышку чайника, повалил пар.

— Не знаю ничего, — сказал я. — Я устал.

— Вижу, — сказал Гутовский. — Ты когда к ним поедешь?

— Сделаю паспорт и поеду.

— Права тоже сделай.

— Да сделаю, сделаю. Не до прав сейчас.

— Ты уверен, что так надо?

— Что — так надо?

— Отправить Нинку во Францию.

Я не знал. Я честно не знал.

— Слушай, — сказал я. — Я не могу даже в квартире прибраться. Куда я дену Светкины вещи? Куда, блядь?

— Вещи — это ерунда, старик.

— Да пошел ты.

— Я в том смысле, что могу их отдать ребятам. У них при церкви какая-то контора. Помогают бездомным. У них вечно висит это объявление. Типа принимаем вещи в дар. Это правда ерунда, старик.

— Хорошо. А что не ерунда?

— Ты понимаешь, что она не вернется? Пойдет там в школу и все.

— Света так и хотела.

— Вот и я про это, чувак.

— Про что это?

— Про что? Слушай, у Елены Александровны вид на жительство — или что там у нее. А у тебя — хер. Ты вообще слышал, как она с тобой разговаривает? Я сегодня послушал.

— Не ори, всех перебудишь.

— Я не ору. Она разговаривает с тобой, как с дерьмом.

— Слушай, мы с ней про все договорились как-то. Там типа каникулы какие-то есть.

— И чего — они сюда примчатся на каникулы? В лучшем случае будут ждать, когда ты приедешь. Может, позвонят пару раз. Ты о Нинке думал?

— Нина обожает бабушку, — сказал я. — И деда. Она всегда ревела, когда мы от них уезжали.

— И что?

— Чувак, я не могу жить с Ниной в этой гребаной квартире. Не могу, понимаешь? Пускай она пока едет к ним. Пускай идет в эту гребаную школу. Сейчас так точно будет лучше.

— Не знаю, чувак, не знаю. Ты сказал ей, что вы увидитесь хрен знает когда?

— Да, сказал. Но это для нее ничего не значит. Ты же знаешь Нину. Она такой человек. Гладишь по голове — хорошо, не гладишь — ну и не надо.

— Купи себе второй мозг.

— Чего ты на меня наезжаешь-то?

— Потому что ты сейчас проебываешь свою жизнь.

— Спасибо, чувак.

— Я тебе все сказал.

— Я все услышал.

Я встал и налил себе чаю. Взял со стола обрез, положил его обратно на полку.

— Вить, — сказал я. — Мы полгода не виделись. Ты вообще сам себя слышишь? Ты слышишь, что ты говоришь?

— Мы не виделись полгода, потому что мы к вам с Алкой раз пятнадцать собирались заехать, а ты все время говорил: не сейчас.

— Чего ты несешь? Ты два месяца сидел в лесу.

— Сидел, да. Полтора месяца. Я, кстати, тебя тоже звал.

— Я туда, по‑твоему, должен был с Ниной поехать? Там одни чертовы фашисты.

— Блядь, там нет ни одного фашиста. Там был целый лагерь. В этом году все официально. Я тебе тысячу раз говорил: ты можешь быть матерым фашистом, но, когда ты поднимаешь первого бойца, ты становишься человеком.

— Да, блин, конечно. А когда ты поднимаешь шмайсер?

— МП-40.

— Да по фигу.

— Если у тебя дома лежит МП-40, ты не становишься фашистом. Ты коллекционер. Я фашист?

— Я не знаю. У тебя дома лежит МП-40?

— Да иди ты к черту. Я в этом году поднял пятерых наших бойцов.

— И чего? Слушай, я все равно не поперся бы туда с Ниной. И один не поперся. О чем мы вообще говорим?

— О чем? Ты когда последний раз делал что-то?

— Я все время что-то делаю.

— Я имею в виду — ходил куда-то.

— Я все время хожу куда-то.

— В «Пятерочку», блядь, ты ходишь.

— Слушай, заебал, честно. Тебе, блин, вечно кажется, что ты знаешь, что кому нужно.

Он уставился на меня, потом махнул рукой:

— Давай чай пить, остынет.

— Ты меня ждешь? Наливай, у нищих слуг нет.

— У тебя есть что-нибудь сладенькое?

— Рулет маковый.

— Из фальшивого мака?

— Хрен знает.

— Давай свой дерьмовый рулет, — сказал Гутовский. — Давай.

Вот и все.

Когда они уехали, было почти светло. Уже в дверях Елена Александровна что-то говорила про документы, а я кивал.

— Ба, — сказала Нина. — Пошли, опоздаем.

— Не пошли, а пойдем, — сказал Гутовский.

— Пойдем, ба.

Со своим рюкзаком и в просторной кофте она была похожа на космонавта.

— Нина, ты, как космонавт, — сказал я.

— Пап, поцелуй меня, — сказала она.

Я нагнулся и поцеловал ее в холодное ухо.

— Ледышка, — сказал я.

— Не ледышка.

Гутовский показал пальцем на запястье. Пора.

— Позвоните, что долетели.

— Я пошлю смс, — сказала Елена Александровна и поцеловала меня в щеку.

Гутовский взял сумки:

— Давай, ложись спать. Я наберу тебе вечерком.

Я кивнул и закрыл дверь. Пошел на кухню и включил радио. Сложил грязную посуду в раковину, выглянул в окно. Розовый свет заливал двор. В пять утра по радио вечно играет какое-то дерьмо. Я мыл посуду и сквозь шум воды слушал какое-то дерьмо. Я не хотел останавливаться, поэтому вымыл все, а потом насухо вытер все тарелки, стол и кафель. Рассортировал вилки, ложки, ножи. Надо спать, сказал я себе. Спать.

Я помню, о чем мы говорили в первый день. О сексе. Мы шли по улице. Она сказала: «Знаешь, о чем я сейчас думаю? Представляешь, мы все в какой-то момент занимаемся сексом в последний раз». Я немного стеснялся ее. «Никогда не думал об этом», — сказал я. «Да, в последний раз. Понимаешь, вот, например, люди живут вместе 30 лет. Последний секс у них был, скажем, в 60, а потом до самой смерти они живут вместе и ложатся в одну кровать или на один диван, но больше не занимаются сексом. Понимаешь? И они живут-живут, и какое-то время все еще помнят: вот, типа в прошлом сентябре мы занимались сексом в последний раз. А потом и это забывают. Но все равно они знают, что в их жизни уже был последний секс». Она улыбалась. Это было глупо и смешно. Глупый и смешной разговор. «Знаешь, — сказал я, — но у каждого из нас в жизни будет и последний стакан чая». «Чая! — крикнула она. — В том-то все и дело, что чая. Если ты любишь чай, то свой последний стакан ты выпьешь, может, за минуту до смерти. Но секс — это другое. Между твоим последним сексом и смертью может пройти куча времени».

Я взял с полки обрез. Смешно, но я был абсолютно уверен, что он не способен выстрелить, и вез его в багаже. Пограничник посмотрел на него, как на дурацкую игрушку. Потом его увидел Гутовский. Перебрал, смазал и пообещал найти патроны. Одиннадцать миллиметров, редкий калибр. Целясь в угол, я держал его на вытянутой руке. Вечно они крутят по радио это дерьмо. Я выключил приемник и пошел в Нинину комнату.

Через неделю или через две мы сидели у меня дома. На улице было темно, в комнате горел свет. Я хотел потушить его, но она схватила меня за руку. Она дурачилась. Ей было неловко, и она дурачилась. «Раздень меня», — сказала она. Мне тоже было неловко. «Давай погасим свет», — сказал я. Мои руки были на ее груди. «Не, не будем, — сказала она. — На самом деле я тигр. Я хочу, чтобы ты раздел меня и увидел эти дурацкие полоски».

В Нининой комнате был беспорядок, в воздухе плыла пыль. Пару дней назад Елена Александровна начинала прибираться, но бросила. Я снял с подоконника ящик с игрушками. Нина не взяла с собой почти ничего. Только космический корабль из шоколадного яйца и тот дурацкий жетон от игрового автомата. Вишенка в круге. Я поставил ящик на пол. Что-то покупали мы со Светой, что-то дарили, что-то появилось само собой. Никто никогда не скажет, откуда у детей все эти игрушки. Я вынимал игрушки из ящика и складывал рядом. На самом дне, среди листьев и открыток, я нашел полоску бумаги, раскрашенную фломастерами. «Сергей Николаич, визитка».

В последний раз это было в апреле. Поздно вечером я сидел за компьютером, когда она тихо подошла сзади. «Помнишь, я говорила тебе, чтобы ты не ходил по дому голым?» — спросила она. В тот вечер я действительно ходил по квартире голым. Нина уже спала, а я запихнул в стиральную машину все, что можно. «Я тигр, — сказала она. — Тигр». Потом я лежал на спине и сжимал ее колено. «Что-то не так?» — спросила она, но я не знал, что ответить. «Дурак ты, — сказала она. — Не хорони меня раньше времени».

Я вернулся на кухню. На часах было без двух семь. Я включил радио. Я хотел услышать новости. Но после сигналов точного времени опять заиграла музыка. Они вечно крутят это дерьмо. Суббота, семь утра. Кому нужны новости в такое время. Я открыл дверцу шкафа. Патрон лежал там, куда я его положил, рядом с сахарницей. Я собрал сахарные крошки, облизал палец. Отвел затвор, вложил патрон в ствол. Семь ноль одна. Ноль-две. Я сел на диван. Приклад был теплым, как скамья в бане. Четверть секунды жжения. Вряд ли что-то еще. Но надо спать. Спать.

Когда я очнулся, на часах было десять пятьдесят четыре. Кто-то стучал в дверь. Чертов звонок. Когда он работал в последний раз?

— Кто? — спросил я.

В руке у меня был обрез, и от неожиданности я вздрогнул. Быстро положил его под шкаф, придвинул ботинки и заглянул в глазок.

— Кто там?

Невысокий мужчина наклонил голову.

— По вызову, — сказал он.

— Мы никого не вызывали, — сказал я и открыл дверь.

На боку у него была большая потертая сумка. Он быстро осмотрелся по сторонам, заглянул в приоткрытую ванную.

— Беспокоят?

— Что?

— Морить, говорю, будем?

— Морить?

— Я так пройду или вы тапочки дадите?

Он нагнулся, чтобы снять ботинки.

— Не снимайте, я все равно буду убираться.

— Не возражаете, если я переоденусь? — спросил он.

— Пожалуйста, — сказал я и кивнул в сторону ванной.