Мы говорили, а потом перестали. Вошла Нина. Одеяло тянулось за ней по полу.

— Пап, — сказала она.

— Привет, Нин, — сказал Гутовский, но она даже не обернулась.

— Ты на часы смотрела? — спросил я.

В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Ален Дюкасс: «Я полноценный человек: могу пить шампанское, сколько захочу»
Далее Ален Дюкасс: «Я полноценный человек: могу пить шампанское, сколько захочу»

— Пап.

— Нин, вам с бабушкой вставать в четыре утра.

— Я их видела. Опять. Даже не видела. Он по лицу пробежал.

— Кто, Нин? — спросил Гутовский.

Она не ответила.

— Нин, мы же говорили с тобой на эту тему, — сказал я. — На той неделе, да?

— Он по лицу пробежал, и я проснулась. Я, честно, спала.

— Нин, давай не сейчас. На часы посмотри, пожалуйста.

Она посмотрела и мотнула головой.

— Пап, я вчера их в ванной видела. Они сидят и воду пьют из капель.

— Кто? — спросил Гутовский. — Нин, ты о чем?

— Скажи дяде Вите, — сказал я. — Он посмеется.

— Пап, ты же обещал. Ты сказал.

— Что я сказал?

— Что мы позовем Сергея Николаевича.

Она сказала «Николаича», и я улыбнулся. Она нахмурилась.

— Нин… — я остановился. — Разве я говорил такое?

— Говорил.

Ей нужно спать. Спать.

— Господи, — сказал я. — У вас с бабушкой самолет, забыла? Ты так весь полет пропустишь. Хочешь сесть в самолет и сразу заснуть?

Она помотала головой.

— Тогда спать.

— Пап?

— Да.

— Ты вызовешь его?

— Потом, ладно? — сказал я. — Вы уедете, я приберусь, пропылесошу.

— Сергей Николаевич будет их ловить?

— Кого, Нин? — спросил Гутовский.

Она не ответила.

— Тараканов, — сказал я.

— Господи, откуда у вас тараканы? Сейчас их ни у кого нет.

— Почему нет? — Нина резко повернулась к нему.

— Не знаю, — сказал Гутовский. — Это как-то с мобильниками связано. Эти волны. Они их боятся. Как только появились у всех мобильники, тараканов не стало. Ты не представляешь, сколько их раньше было.

Нина не слушала его, но кивала.

— Пап, — сказала она. — Можно я буду спать в твоих наушниках?

— Зачем?

— Помнишь, вы с мамой читали мне про того египца?

— Про кого?

— Которому заполз таракан в ухо.

— Египца?

— Который в Каире жил.

— С мамой? Не помню.

— Или мама читала, — сказала она. — Он заполз к нему в ухо и умер там. Его повезли в больницу и в череп лазили, чтобы таракана достать. Открыли ему череп и искали там.

— Нин, не дури. Какие наушники? Ты проспишь все на свете.

У нее дрогнуло лицо — нос и подбородок. Сейчас заплачет.

— Только не плачь, — сказал я. — Помнишь, мы договорились?

— Как мы договаривались?

— Мы договаривались-договаривались и договорились.

— Чтобы без слез?

— Вот именно, — сказал я.

Он кивнула и вдруг улыбнулась. Она так умеет.

— Пап, а зачем они ходят у нас по голове?

— Ты у дяди Вити спроси. Он знаток.

— Дядя Вить, зачем они ходят у нас по голове?

— Нин, ты так говоришь, будто они, как шахтеры, у нас по головам ходят. Прямо ходят и кричат «ау»?

— Почему «ау»? — она улыбалась.

— Не знаю, — сказал Гутовский. — Боятся заблудиться. Боятся, что будут ходить кругами, как в лесу, а потом выйдут не в мозг, например, а в рот. Или даже не в рот, а в нос. Знаешь, что будет, когда какой-нибудь заблудившийся таракан залезет тебе в нос?

— Что будет?

— Ты чихнешь во сне и даже не проснешься. А он вылетит из твоего носа и размажется по стенке. Все, будь здоров!

— Будь здоров, — повторила она и засмеялась.

Посмотрела на Гутовского, потом на меня:

— Ты посидишь со мной?

Я кивнул:

— Пойдем скорее. Только, чур, ты быстро будешь засыпать. Нехорошо, если мы дядю Витю здесь надолго бросим.

— Что это?

Она взяла со стола патрон и вертела его в руках. Я посмотрел на Гутовского, Гутовский посмотрел на меня.

— Такая пуля? — спросила она.

— Патрон, — сказал Гутовский.

— Почему патрон?

— Ну пуля — это пуля, — сказал Гутовский. — Патрон — это патрон. Пуля вылетает из патрона, и остается гильза.

— А зачем дядя Витя его принес?

— Спроси дядю Витю.

— Нет, ты скажи.

— Господи, — сказал я и остановился.

— Нин, давай-ка спать, — сказал Гутовский. — Нам выезжать через пять часов.

— Папа сказал через четыре.

— Папа сказал «в четыре». А это через пять часов.

— А ты, дядя Вить, почему не спишь?

— Я привык не спать.

— Пап, нас с бабушкой в аэропорт дядя Витя повезет?

Я кивнул. Она взяла мою руку, потянула в коридор.

— Я не боюсь, честно.

— Надеюсь, так и есть, — сказал я. — Только тихо. Не разбуди бабушку.

Елена Александровна спала на нашей со Светой кровати. Мы вошли в комнату, Нина села на диван, завернулась в одеяло.

— Пап, — шепнула она.

— Да?

— Я не боюсь, честно. Иди к дяде Вите.

— Да, мы еще посидим с ним немного на кухне. Спокойной ночи.

— Приятного аппетита, — сказала она.

— Смешно, — сказал я.

Она улыбалась в темноте, но я не видел. Я прикрыл дверь и вернулся на кухню. Гутовский сидел у раскрытого окна. В руках у него был обрез.

— Ты что, охуел? — сказал я.

— Давай, а?

— Ты ебнутый, что ли?

— Да не дергайся. Все спят.

— Блин, Нина не спит. Никто не спит.

— Не ссы.

— Положи на стол.

Из окна шел теплый запах прибитой дождем пыли. Обрез старого французского ружья мы когда-то привезли со Светой. Он был инкрустирован дешевым серебром и выглядел как туристический хлам. Гутовский положил обрез на стол, уставился на меня.

— Поставишь чайник?

— Ты псих.

— Чайник поставишь?

— Ты ебаный псих.

— Ты чай поставишь?

Нельзя злиться. Нельзя.

— Может, кофе? — спросил я.

— Не, давай чайку.

Я поставил на плиту чайник, вспыхнул газ.

— А что за Сергей Петрович-то? — спросил Гутовский.

— Николаевич. Такая история…

— Что за история?

— Да она, блин, втемяшила себе в голову, что, когда у нас были тараканы, мы вызывали какого-то Сергея Николаевича.

— А у вас были тараканы?

— Да не было, конечно.

— А кто-то приходил?

— Никто не приходил.

— Так что за Петрович?

— Сергей Николаевич. Понимаешь, она так про все это рассказывает… Мол, у нас были тараканы, мы позвонили куда-то, и пришел этот Сергей Николаевич. И, типа, пришел в обычном костюме, а потом переоделся в ванной и вышел оттуда в костюме пчелы.

— Чего?

— В костюме, блин, пчелы. Она говорит, это у них форма такая.

— У кого?

— Ну, у санэпидстанции. Не знаю.

— А почему пчелы-то?

— Потому что она думает, что пчелы охотятся на тараканов.

— Да, чувак.

— И, понимаешь, она так рассказывает об этом — даже не знаю, как сказать.

— Послушай, — сказал Гутовский, — у меня такая история была. Я все детство рассказывал родителям, как мы ехали однажды все вместе в метро, а тут вагон загорелся. Кто-то потушил все из огнетушителя, но поезд дальше не поехал. Машинист сказал, что вроде как обесточил рельс и попросил всех идти до станции пешком. Короче, мы вышли и, наверное, полчаса топали до станции. До «Автозаводской», кажется.

— Ты это к чему?

— К тому, что ничего этого не было. Никакой «Автозаводской». Просто мне, видать, приснилось все это года в четыре — и так приснилось, что я решил, что это правда. Знаешь, как я ревел, когда родители мне не верили? Я только годам к семи понял, что это был сон.

— И чего?

— Может, этот Петрович отсюда же?

— Не знаю, — сказал я. — Она мне пару недель назад говорила, что он ей даже визитку оставлял, а она ее потеряла.

— И давно так?

— В смысле?

— Ну она раньше рассказывала про этих тараканов?

— Ты про Свету?

Он кивнул.

— Нет, блядь, — сказал я. — Свете она ничего такого не говорила.

— Прости, чувак.

Я махнул рукой.

Тишина. Через двор, с улицы, доносился шум машин. Гутовский снова потянулся к обрезу.

— Не трогай, а? — сказал я.

— Ты что, Эм Си Хаммер, что ли?

Это было глупо, но я улыбнулся. Хрустнул затвор, Гутовский вложил патрон, загнал его в ствол.

— Смотри, чувак. Я же говорил.

— Вить, угомонись, а?

— Да ладно.

— Ты серьезно собрался стрелять?

— А чего такого?

— А чего такого?

— Слушай, я искал патрон почти полгода.

Это была правда.

— Чувак, если хочешь стрелять — иди на крышу. Или, блядь, иди к себе домой.

— Вот ты зануда. Я просто засажу его в столб.

— Будет грохот на весь двор.

— Да не будет никакого грохота.

— Проехали, а?

— Ладно, прости.

Я налил в заварочный чайник кипятку. Гутовский отвел затвор, ногтем поддел патрон. Вытащил, протянул мне.

— Не потеряй.

Я встал, поставил на стол сахарницу, положил патрон в шкаф.

— Может, поспишь немного? Я в Нининой комнате матрас надул. Ну тот, дачный. Там, правда, вещи Светкины всюду.

— Да не, отвезу их, а потом уж дома посплю. А Нинку ты где положил?

— Как бабушка приехала, они в нашей комнате спят. Бабушка на нашей кровати, Нина на диване.

— А ты?

— Я в Нининой комнате на матрасе.

— Ох, чувак, как же все это…

Гутовский приподнял крышку чайника, повалил пар.

— Не знаю ничего, — сказал я. — Я устал.

— Вижу, — сказал Гутовский. — Ты когда к ним поедешь?

— Сделаю паспорт и поеду.

— Права тоже сделай.

— Да сделаю, сделаю. Не до прав сейчас.

— Ты уверен, что так надо?

— Что — так надо?

— Отправить Нинку во Францию.

Я не знал. Я честно не знал.

— Слушай, — сказал я. — Я не могу даже в квартире прибраться. Куда я дену Светкины вещи? Куда, блядь?

— Вещи — это ерунда, старик.

— Да пошел ты.

— Я в том смысле, что могу их отдать ребятам. У них при церкви какая-то контора. Помогают бездомным. У них вечно висит это объявление. Типа принимаем вещи в дар. Это правда ерунда, старик.

— Хорошо. А что не ерунда?

— Ты понимаешь, что она не вернется? Пойдет там в школу и все.

— Света так и хотела.

— Вот и я про это, чувак.

— Про что это?

— Про что? Слушай, у Елены Александровны вид на жительство — или что там у нее. А у тебя — хер. Ты вообще слышал, как она с тобой разговаривает? Я сегодня послушал.

— Не ори, всех перебудишь.

— Я не ору. Она разговаривает с тобой, как с дерьмом.

— Слушай, мы с ней про все договорились как-то. Там типа каникулы какие-то есть.

— И чего — они сюда примчатся на каникулы? В лучшем случае будут ждать, когда ты приедешь. Может, позвонят пару раз. Ты о Нинке думал?

— Нина обожает бабушку, — сказал я. — И деда. Она всегда ревела, когда мы от них уезжали.

— И что?

— Чувак, я не могу жить с Ниной в этой гребаной квартире. Не могу, понимаешь? Пускай она пока едет к ним. Пускай идет в эту гребаную школу. Сейчас так точно будет лучше.

— Не знаю, чувак, не знаю. Ты сказал ей, что вы увидитесь хрен знает когда?

— Да, сказал. Но это для нее ничего не значит. Ты же знаешь Нину. Она такой человек. Гладишь по голове — хорошо, не гладишь — ну и не надо.

— Купи себе второй мозг.

— Чего ты на меня наезжаешь-то?

— Потому что ты сейчас проебываешь свою жизнь.

— Спасибо, чувак.

— Я тебе все сказал.

— Я все услышал.

Я встал и налил себе чаю. Взял со стола обрез, положил его обратно на полку.

— Вить, — сказал я. — Мы полгода не виделись. Ты вообще сам себя слышишь? Ты слышишь, что ты говоришь?

— Мы не виделись полгода, потому что мы к вам с Алкой раз пятнадцать собирались заехать, а ты все время говорил: не сейчас.

— Чего ты несешь? Ты два месяца сидел в лесу.

— Сидел, да. Полтора месяца. Я, кстати, тебя тоже звал.

— Я туда, по‑твоему, должен был с Ниной поехать? Там одни чертовы фашисты.

— Блядь, там нет ни одного фашиста. Там был целый лагерь. В этом году все официально. Я тебе тысячу раз говорил: ты можешь быть матерым фашистом, но, когда ты поднимаешь первого бойца, ты становишься человеком.

— Да, блин, конечно. А когда ты поднимаешь шмайсер?

— МП-40.

— Да по фигу.

— Если у тебя дома лежит МП-40, ты не становишься фашистом. Ты коллекционер. Я фашист?

— Я не знаю. У тебя дома лежит МП-40?

— Да иди ты к черту. Я в этом году поднял пятерых наших бойцов.

— И чего? Слушай, я все равно не поперся бы туда с Ниной. И один не поперся. О чем мы вообще говорим?

— О чем? Ты когда последний раз делал что-то?

— Я все время что-то делаю.

— Я имею в виду — ходил куда-то.

— Я все время хожу куда-то.

— В «Пятерочку», блядь, ты ходишь.

— Слушай, заебал, честно. Тебе, блин, вечно кажется, что ты знаешь, что кому нужно.

Он уставился на меня, потом махнул рукой:

— Давай чай пить, остынет.

— Ты меня ждешь? Наливай, у нищих слуг нет.

— У тебя есть что-нибудь сладенькое?

— Рулет маковый.

— Из фальшивого мака?

— Хрен знает.

— Давай свой дерьмовый рулет, — сказал Гутовский. — Давай.

Вот и все.

Когда они уехали, было почти светло. Уже в дверях Елена Александровна что-то говорила про документы, а я кивал.

— Ба, — сказала Нина. — Пошли, опоздаем.

— Не пошли, а пойдем, — сказал Гутовский.

— Пойдем, ба.

Со своим рюкзаком и в просторной кофте она была похожа на космонавта.

— Нина, ты, как космонавт, — сказал я.

— Пап, поцелуй меня, — сказала она.

Я нагнулся и поцеловал ее в холодное ухо.

— Ледышка, — сказал я.

— Не ледышка.

Гутовский показал пальцем на запястье. Пора.

— Позвоните, что долетели.

— Я пошлю смс, — сказала Елена Александровна и поцеловала меня в щеку.

Гутовский взял сумки:

— Давай, ложись спать. Я наберу тебе вечерком.

Я кивнул и закрыл дверь. Пошел на кухню и включил радио. Сложил грязную посуду в раковину, выглянул в окно. Розовый свет заливал двор. В пять утра по радио вечно играет какое-то дерьмо. Я мыл посуду и сквозь шум воды слушал какое-то дерьмо. Я не хотел останавливаться, поэтому вымыл все, а потом насухо вытер все тарелки, стол и кафель. Рассортировал вилки, ложки, ножи. Надо спать, сказал я себе. Спать.

Я помню, о чем мы говорили в первый день. О сексе. Мы шли по улице. Она сказала: «Знаешь, о чем я сейчас думаю? Представляешь, мы все в какой-то момент занимаемся сексом в последний раз». Я немного стеснялся ее. «Никогда не думал об этом», — сказал я. «Да, в последний раз. Понимаешь, вот, например, люди живут вместе 30 лет. Последний секс у них был, скажем, в 60, а потом до самой смерти они живут вместе и ложатся в одну кровать или на один диван, но больше не занимаются сексом. Понимаешь? И они живут-живут, и какое-то время все еще помнят: вот, типа в прошлом сентябре мы занимались сексом в последний раз. А потом и это забывают. Но все равно они знают, что в их жизни уже был последний секс». Она улыбалась. Это было глупо и смешно. Глупый и смешной разговор. «Знаешь, — сказал я, — но у каждого из нас в жизни будет и последний стакан чая». «Чая! — крикнула она. — В том-то все и дело, что чая. Если ты любишь чай, то свой последний стакан ты выпьешь, может, за минуту до смерти. Но секс — это другое. Между твоим последним сексом и смертью может пройти куча времени».

Я взял с полки обрез. Смешно, но я был абсолютно уверен, что он не способен выстрелить, и вез его в багаже. Пограничник посмотрел на него, как на дурацкую игрушку. Потом его увидел Гутовский. Перебрал, смазал и пообещал найти патроны. Одиннадцать миллиметров, редкий калибр. Целясь в угол, я держал его на вытянутой руке. Вечно они крутят по радио это дерьмо. Я выключил приемник и пошел в Нинину комнату.

Через неделю или через две мы сидели у меня дома. На улице было темно, в комнате горел свет. Я хотел потушить его, но она схватила меня за руку. Она дурачилась. Ей было неловко, и она дурачилась. «Раздень меня», — сказала она. Мне тоже было неловко. «Давай погасим свет», — сказал я. Мои руки были на ее груди. «Не, не будем, — сказала она. — На самом деле я тигр. Я хочу, чтобы ты раздел меня и увидел эти дурацкие полоски».

В Нининой комнате был беспорядок, в воздухе плыла пыль. Пару дней назад Елена Александровна начинала прибираться, но бросила. Я снял с подоконника ящик с игрушками. Нина не взяла с собой почти ничего. Только космический корабль из шоколадного яйца и тот дурацкий жетон от игрового автомата. Вишенка в круге. Я поставил ящик на пол. Что-то покупали мы со Светой, что-то дарили, что-то появилось само собой. Никто никогда не скажет, откуда у детей все эти игрушки. Я вынимал игрушки из ящика и складывал рядом. На самом дне, среди листьев и открыток, я нашел полоску бумаги, раскрашенную фломастерами. «Сергей Николаич, визитка».

В последний раз это было в апреле. Поздно вечером я сидел за компьютером, когда она тихо подошла сзади. «Помнишь, я говорила тебе, чтобы ты не ходил по дому голым?» — спросила она. В тот вечер я действительно ходил по квартире голым. Нина уже спала, а я запихнул в стиральную машину все, что можно. «Я тигр, — сказала она. — Тигр». Потом я лежал на спине и сжимал ее колено. «Что-то не так?» — спросила она, но я не знал, что ответить. «Дурак ты, — сказала она. — Не хорони меня раньше времени».

Я вернулся на кухню. На часах было без двух семь. Я включил радио. Я хотел услышать новости. Но после сигналов точного времени опять заиграла музыка. Они вечно крутят это дерьмо. Суббота, семь утра. Кому нужны новости в такое время. Я открыл дверцу шкафа. Патрон лежал там, куда я его положил, рядом с сахарницей. Я собрал сахарные крошки, облизал палец. Отвел затвор, вложил патрон в ствол. Семь ноль одна. Ноль-две. Я сел на диван. Приклад был теплым, как скамья в бане. Четверть секунды жжения. Вряд ли что-то еще. Но надо спать. Спать.

Когда я очнулся, на часах было десять пятьдесят четыре. Кто-то стучал в дверь. Чертов звонок. Когда он работал в последний раз?

— Кто? — спросил я.

В руке у меня был обрез, и от неожиданности я вздрогнул. Быстро положил его под шкаф, придвинул ботинки и заглянул в глазок.

— Кто там?

Невысокий мужчина наклонил голову.

— По вызову, — сказал он.

— Мы никого не вызывали, — сказал я и открыл дверь.

На боку у него была большая потертая сумка. Он быстро осмотрелся по сторонам, заглянул в приоткрытую ванную.

— Беспокоят?

— Что?

— Морить, говорю, будем?

— Морить?

— Я так пройду или вы тапочки дадите?

Он нагнулся, чтобы снять ботинки.

— Не снимайте, я все равно буду убираться.

— Не возражаете, если я переоденусь? — спросил он.

— Пожалуйста, — сказал я и кивнул в сторону ванной.