Уже лет десять я всегда ношу с собой, в нагрудном кармане, маленький ежедневник. Моя любимая модель называется Europa. Ежедневник я достаю раз десять на дню, чтобы занести на бумагу списки покупок, наблюдения и зачатки планов: как разбогатеть, как досадить людям. Последняя страница всегда зарезервирована для телефонов, а предпоследняя — под идеи подарков. Не тех подарков, которые я, может быть, когда-нибудь кому-нибудь вручу, а тех, которые предпочел бы получить сам; допустим, рожок для обуви — мечта всей моей жизни. Или пенал — если без изысков, то он, наверно, стоит не дороже пончика.

Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
Далее Фаррелл Уильямс записал песню, которую можно будет услышать только через 100 лет
В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards

Идеи в ценовой категории от пятисот до двух тысяч долларов меня тоже посещают — правда, обычно более конкретные. Например, «портрет собаки, XIX век». Я ни в коей мере не собачник, но эта псина — кажется, порода называется уиппет — изумила меня своими устрашающе-огромными сосками: точно болты наполовину ввернуты в живот. Еще любопытнее, что она, казалось, сама это сознавала. В глазах собаки, повернувшей голову к художнику, отчетливо читалось: «О нет, только не сейчас. Неужели вы так бестактны?»

Я увидел портрет на рынке Портобелло в Лондоне. Несколько месяцев умолял всех вокруг, но никто мне так его и не купил. Я даже попытался организовать складчину и вызвался пожертвовать несколько сотен долларов из собственного кармана, но друзья не поддавались. В итоге я был вынужден дать полную сумму Хью, моему спутнику жизни, и заставил его купить картину. А потом заставил обернуть ее красивой бумагой. А потом — вручить мне.

— По какому это случаю? — спросил я.

А он, строго по сценарию:

— Разве мне нужны причины, чтобы дарить тебе подарки?

Тогда я сказал:

— О-о-о-о-о-о…

Но с подарками для Хью этот метод никогда не проходит. Спросите Хью, что ему хочется на Рождество или день рождения, и он ответит:

— Это ты мне должен сказать.

— Гм… а разве тебе ничего не приглянулось?

— Может, и приглянулось. А может, и нет.

Хью считает, что составить список — это чересчур просто. Говорит: вот если бы я знал его по‑настоящему, то и не допытывался бы, чего ему хочется. Мой долг — заглядывать не только в магазины, но и ему в душу. Хью превращает дарение в экзамен; страшно несправедливо, по‑моему. Если бы я носился по магазинам в последнюю минуту сочельника, Хью еще имел бы причины жаловаться, но я приступаю к закупкам загодя, за несколько месяцев. Мало того, я прислушиваюсь к его словам. Скажем, стоит Хью в разгаре лета упомянуть, что ему хочется вентилятор, я в тот же день куплю его и спрячу в шкафу для подарков. И вот рождественским утром Хью развернет подарок и призадумается над ним, пока я не скажу:

— Разве ты не помнишь? Ты тогда сказал: «Ох, какая жарища, как же облегчить мои страдания?»

Впрочем, вентилятор — всего лишь полезная вещица, прозаический балласт для рождественского чулка. А вот над выбором основного подарка для Хью действительно голову сломаешь. Хью отлично это знает, но упорно не желает прийти мне на выручку. Точнее, раньше не желал. И только в прошлом году он наконец-то обронил намек, правда, глубоко загадочный:

— Выйди из парадного и поверни направо, — сказал он. — Потом поверни налево и иди себе прямо.

Он не сказал: «Остановись, не доходя до бульвара», или «Когда дойдешь до чешской границы, поймешь, что забрел слишком далеко», но этого и не требовалось. Я догадался, что он имел в виду, как только увидел ЭТО. Скелет человека — самый настоящий, висящий в витрине магазина медицинской книги. Такой скелет имелся у преподавательницы рисунка в художественной студии Хью, и хотя студию он давно забросил, в моей голове вдруг всплыла его фраза. «Будь у меня скелет, как у Минервы…» — часто говорил он. Продолжения я не помню, поскольку всегда отвлекался на имя преподавательницы. Минерва. Должно быть, ведьма.

Подарки делятся на две категории — одни покупать приятно, а другие нет. Взять, к примеру, электронику — терпеть не могу процесс ее приобретения, как бы ни радовался потом получатель. Точно так же я отношусь к подарочным сертификатам, самоучителям гольфа и инвестиционных стратегий или к книгам о том, как похудеть на двенадцать фунтов, ни в чем не отказывая своему подлинному «я». Я предвкушал удовольствие, которое мне доставит покупка человеческого скелета, но, заглянув в витрину, ощутил укол привычной досады. Моральная сторона меня не смущала, о нет. Меня ничуть не коробило, что я покупаю давно умершего человека. Но как его упаковать — вот ведь морока. Коробку подобрать непросто. А бумага? Придется самому нарезать и наматывать, ведь рулонов подходящей ширины нигде не найдешь. В общем, я даже слегка успокоился, когда услышал, что скелет не продается.

— Это наш талисман, — сказала директриса магазина. — Ну разве мы можем с ним расстаться?

В Америке такое заявление значило бы: «Предлагайте свою цену». Но во Франции совершенно не имело двойного смысла. В некоторых парижских магазинах во что ни ткни — услышишь: «Не продается». Умолять бесполезно. По‑моему, хозяева всего лишь борются с одиночеством. Когда в доме парижанина уже негде протиснуться, он не убирает лишнее на чердак, а арендует бутик. И, восседая посреди зала, злорадно упивается своим тончайшим вкусом.

Скажите мне, что я не могу купить скелет, и я немедленно захочу достать его хоть из-под земли. Возможно, в том-то была и загвоздка: Хью дал мне слишком легкое задание. «Поверни направо, поверни налево и иди себе прямо» — ну да, а как же азартная охота?

— А вы никого не знаете, кто согласится продать мне свой скелет? — спросил я.

Директриса задумалась.

— Наверно, стоит посмотреть на досках объявлений, — посоветовала она.

Уж не знаю, в каких кругах вращается эта женщина, но мне объявления о скелетах никогда в жизни не попадались. О подержанных велосипедах — сколько угодно, но никаких человеческих костей или даже, раз уж на то пошло, хрящей.

— Спасибо, вы мне очень помогли, — сказал я.

Поскольку мне нечем заняться, кроме как шляться по магазинам, я обычно очень воодушевляюсь, когда друзья заказывают мне что-нибудь неходовое: роман, который давно не переиздается, чашку из сервиза взамен разбитой. Я думал, что другой скелет просто так не сыщешь, но в тот же день набрел на два сразу: один — взрослого мужчины, другой — новорожденного младенца. Оба продавал на блошином рынке лоточник, который, по его собственному выражению, специализируется на «вещах не для всех».

Младенец пленил меня своей величиной — я мог бы упаковать его в обувную коробку. Но в итоге я выбрал взрослого: трехсотлетнего, замысловато скрепленного тонкими проволочками. Посередине лба торчит задвижка, и, выдернув стержень из отверстия, можно открыть череп и либо пошарить внутри, либо что-нибудь спрятать: например, наркотики или мелкие ювелирные украшения. Совсем не на такое надеешься, размышляя о загробной жизни («Ах, если бы моя голова служила тайником для дури»). Но я подавил в себе эту мысль и купил скелет бестрепетно, как покупаю почти все. Для меня он был просто набором частей, смонтированных в определенном порядке: все равно, что комод или лампа.

Я даже не задумывался, что это бывший человек, вплоть до Рождества, когда Хью приподнял крышку картонного гроба.

— Если цвет тебе не нравится, давай отбелим, — сказал я. — Или обменяем на младенца.

Я всегда стараюсь предложить несколько вариантов, хотя в данном случае они не требовались. Хью потерял голову от радости. Он был наверху блаженства. Я предполагал, что он будет использовать скелет в качестве обнаженной натуры, и несколько опешил, когда он отнес его не в свою мастерскую внизу, а в спальню, да еще и подвесил к потолку.

— Ты хорошо подумал? — спросил я.

На следующее утро я полез под кровать за носком, который туда завалился, и нашел, как мне показалось, трехъярусную серьгу. Похоже, куплена на ярмарке народных умельцев: не то чтобы красива, но определенно ручной работы, выточенная, по‑видимому, из окаменевшего дерева. Я поднес ее к своему уху — и тут подумал: «Стоп, это же указательный палец». Наверно, оторвался, когда Хью вешал скелет. А потом кто-нибудь — Хью, или я, или, возможно, мать Хью, приехавшая в Париж на праздники, — случайно отфутболил палец под кровать.

Мне всегда казалось, что нервы у меня крепкие, но когда я нашел этот палец на полу собственной спальни, сердце слегка екнуло.

— Если эта штука и дальше будет осыпаться по кусочкам, ей действительно место внизу, в твоей мастерской, — сказал я Хью, а он ответил, что получил штуку в подарок и будет держать ее, где пожелает. Потом принес кусок проволоки и прицепил палец на место.

Дольше всего с тобой остаются вещи, которых ты НЕ покупаешь. Например, портрет неизвестной, который попался мне несколько лет назад в Роттердаме. Вместо того чтобы поверить своему инстинкту, я сказал антиквару, что еще подумаю. А на следующий день вернулся и не застал портрета: его купили. Оно, наверно, и к лучшему. Ну, приобрел бы я портрет. Повесил бы у себя в кабинете. Полюбовался бы неделю-другую, а затем мало-помалу картина сделалась бы невидимой, как уже случилось с портретом собаки. Как я хотел заполучить этот портрет: хотел, хотел, еще раз хотел, но, едва сделавшись моим, он стал мне неинтересен. Я больше не вижу ни ее глаз, исполненных стыда, ни ее чрезмерно крупных сосков. А вот неизвестную из Роттердама я вижу: ее румяное благочестивое лицо, кружевной воротник, облепивший шею, как воздушный фильтр.

Дни бегут, и я не устаю надеяться, что скелет тоже сделается невидимым, но напрасно. Он покачивается между гардеробом и дверью в коридор. Это последнее, что я вижу перед тем, как заснуть, и первое, что вижу проснувшись.

Забавно, что определенные предметы говорят нам определенные вещи — например, моя стиральная машина с функцией сушки белья. Конечно, она не умеет говорить, но всякий раз, когда я прохожу мимо, напоминает, что живу я припеваючи. «Больше никаких прачечных самообслуживания», — гудит она. Моя плита, наоборот, старается меня унизить — ежедневно твердит, что я не умею готовить; и не успеваю я сказать что-то в свое оправдание, как ввязываются весы — кричат из ванной: «Ну что-то он все-таки готовит — у меня уже цифры на шкале кончаются». Словарный запас скелета намного более ограничен. Он говорит только одно: «Ты умрешь».

Мне всегда казалось, что я это осознаю. Но теперь я понял: то, что я называл «осознанием», было всего лишь фантазированием. О смерти я думаю постоянно, но исключительно в романтическом, эгоистичном духе: чаще всего воображаю свою безвременную болезнь, а в финале — свои похороны. Так и вижу, как брат стоит у моей могилы, стоит на четвереньках: его настолько замучила совесть, что ноги подкосились. «Ах, если бы только я ему вернул его двадцать пять тысяч долларов», — говорит он. Я вижу, как Хью утирает глаза рукавом пиджака и тут же принимается рыдать еще пуще, вспомнив, что пиджак-то ему купил я. А вот людей, для которых моя смерть станет праздником, я совершенно не видел. Но с появлением скелета все изменилось: он с легкостью меняет личины.

Вот он — точь-в-точь старенькая француженка, та, которой я не уступил место в автобусе. У меня есть правило: если хочешь, чтобы с тобой обходились, уважая твою старость, изволь выглядеть соответственно. То есть никаких пластических операций, никаких осветленных волос и определенно никаких сетчатых чулок. По‑моему, правило абсолютно логичное, но я же не лопнул бы, если бы принял во внимание, что она еще и на костылях.

— Простите меня, — говорю я, но не успевают эти слова сорваться с моего языка, как скелет преображается в одного малого по имени Стью, которому я всучил неполную дозу наркотиков.

Стью и француженка будут рады проводить меня в последний путь, а за ними в очереди теснятся еще сотни — те, чьи имена я могу назвать, и другие, которых я умудрился оскорбить и обидеть, не будучи им формально представлен. Я не думал о них много лет, но скелет — ловкая бестия. Он залезает мне в голову, пока я сплю, и роется в тине на дне моего черепа. Остается лишь вопрошать:

— Почему я? На этой же кровати спит Хью — почему же ты им не займешься?

И скелет говорит:

— Ты умрешь.

— Но это же я нашел твой палец.

— Ты умрешь.

Я сказал Хью:

— По-моему, младенец тебе больше понравится. Ты точно-точно не передумал?

Первые несколько недель я слышал голос, только когда находился в спальне. Потом он стал расползаться по всей квартире. Сижу себе в кабинете, сплетничаю по телефону, и тут в разговор тоном международной телефонистки встревает скелет:

— Ты умрешь.

Я вытягиваюсь во весь рост в ванне, нежась в ароматной пене, пока под моим окном на вентиляционных решетках сбиваются в кучу нищие, точно котята.

— Ты умрешь.

На кухне я выбрасываю в помойное ведро яйцо, которое даже не протухло. В гардеробной надеваю свитер, связанный полуослепшим ребенком за десять зернышек кунжута. В гостиной я достаю свою записную книжку и добавляю к списку подарков, которые хотел бы получить, бюст Сатаны.

— Ты умрешь. Ты умрешь. Ты умрешь.

— Может быть, слегка разнообразишь пластинку? — спросил я.

Но он не внял.

Скелет мертв уже триста лет, а потому многого не понимает. Например, что такое телевизор.

— Гляди, — сказал я ему, — просто нажимаешь эту кнопку, и тебя развлекают на дому.

Казалось, это произвело на него впечатление, и я пошел дальше:

— Я сам его изобрел, чтобы скрашивать жизнь больным и престарелым.

— Ты умрешь.

Точно так же он среагировал на пылесос, даже после того, как я почистил ему череп специальной насадкой:

— Ты умрешь.

В этот момент я сломался.

— Я сделаю все, что ты захочешь, — сказал я. — Я заглажу свою вину перед людьми, которых обидел, буду мыться дождевой водой — ты только скажи, только, пожалуйста, скажи что-нибудь, что угодно, кроме ЭТОГО.

Скелет ненадолго замялся.

— Ты умрешь… когда-нибудь, — сказал он мне.

Я убрал пылесос на место и подумал: «Ну это еще туда-сюда».