После наводнения Джукановичи поселились у нас, потому что им больше некуда было деваться. Нет, это не совсем правда. Деваться-то им было куда — вокруг целый мир, но они приехали к нам из-за ее преподобия Джуди. Это у нее возникла такая идея, а убеждать ее преподобие Джуди умеет. Наверное, для священника это хорошее качество, хотя не буду кривить душой, меня ее напористость слегка раздражает. Джукановичам пришлось куда-то переезжать, потому что их дом стал непригоден для жилья: одну стену у него выгнуло дугой, а крыша провалилась. Все говорили, им повезло, что они там не погибли. Погибнуть-то не погибли, однако потеряли почти все, что имели.

В первое воскресенье после наводнения, когда закончилась служба, ее преподобие Джуди стояла в вестибюле и говорила «счастливо» или еще что-то жизнерадостное (я так полагаю) каждому, кто проходил мимо. По этой причине выйти из церкви было очень трудно — особенно нам с Робертом, потому что мы любим сидеть впереди из-за акустики. Точнее, из-за ее отсутствия. Как бы то ни было, когда мы с Робертом наконец добрались до вестибюля, ее преподобие Джуди вцепилась мне в руку — именно вцепилась и как-то даже потрясла ее, будто я ее отморозила, а она старалась восстановить кровообращение — и сказала, что у нее ко мне важный вопрос и нельзя ли зайти к нам завтра утром? Ну а поскольку сзади нас подпирала куча народу, которому не терпелось оставить эту часть дня позади, я и согласилась — не хватило у меня духу ответить «нет».

Я не слишком горячая поклонница ее преподобия Джуди. Она появилась в нашей церкви примерно год тому назад, и большинство местных жителей ее обожает. А мне не очень нравится уже хотя бы то, что она предложила себя так называть. Нашего предыдущего священника, Джорджа Эббота, все звали пастором Эбботом — вот и прекрасно, чего еще надо? Но ее преподобию Джуди мало быть пасторшей. Кроме того, мне не кажется, что «Джуди» хорошо сочетается с «ее преподобием». По‑моему, если уж вы хотите называться преподобием, ставьте рядом солидную фамилию — скажем, «ее преподобие Халлидей-Ортис» (это и есть фамилия Джуди). Так нет же! Ее преподобие Джуди принадлежит к тем клирикам нового поколения, которые прямо жаждут осовременить церковь и привлечь в нее побольше молодежи. На первой проповеди она только и твердила о том, как церковь должна преобразиться в двадцать первом веке, будто раньше мы прозябали в каком-то средневековье.

Но я уже сказала, что мое мнение о ее преподобии Джуди мало кто разделяет. Паства готова носить ее на руках, все прямо в восторге от ее шикарных очков (у нее есть очки самых разных форм и цветов, она на них, должно быть, уйму денег тратит) и оттого, что она удочерила двух малышек из Китая, а может Кореи, — Карлотту и Изабеллу.

Ну да ладно. Словом, в понедельник утром ее преподобие Джуди явилась к нам, и мы с ней сели в гостиной. Я проследила, чтобы и Роберт тоже там был, потому что не хотела оставаться с ее преподобием наедине. Знаю, это звучит глупо — в конце концов, она же священник, — но у меня бывают такие пунктики, и ее преподобие Джуди внушала мне какое-то опасение, от которого я никак не могла избавиться, так что мы с Робертом сели на диван, а ее преподобие устроилась в кресле Роберта, и мы немного поболтали о том о сем, а потом ее преподобие Джуди сказала: она пришла к нам потому, что Джукановичам негде жить, а поскольку у нас с Робертом такой большой дом и всего на двоих, она и подумала, что он стал бы для них отличным приютом. Само собой, ненадолго: скоро они снова встанут на ноги, а мы, как она знает, прекрасные христиане и с радостью согласимся на богоугодное дело. Потом она как-то довольно неожиданно вскочила и сказала, что все уже устроено, нам и хлопотать не нужно, только распахнуть наши двери и наши сердца, а Джукановичи приедут к нам сегодня же вечером. После обеда в том месте, где они провели последние дни, должно было состояться какое-то мероприятие, и они (как я поняла) не хотели его пропускать. Кажется, там собирались угощать всех мороженым.

Когда она ушла, мы с Робертом некоторое время сидели молча, потому что даже не понимали толком, что случилось и как нам теперь быть. Думаю, мы оба всерьез подумывали о том, чтобы сесть в машину, уехать и оставить дом Джукановичам, но это, конечно, было бы не слишком практичной реакцией, а мой муж — человек практичный. Поэтому Роберт предложил освободить гостевую комнату, где он оборудовал себе мастерскую, а потом я вспомнила, что у Джукановичей есть ребенок, может, даже и не один, но уж один-то точно, поскольку моя подруга Дороти, учительница из воскресной школы, сказала мне, что такая странная рыбка, как девочка Джукановичей, ей еще не попадалась. Она не стала ничего пояснять, но Дороти настолько несвойственно называть девочек рыбками, что это застряло у меня в голове.

Можно ли разместить их всех в гостевой комнате? У нас на чердаке хранилась раскладушка — маленькой девочке больше и не надо, но комната Алисы, давно уже пустая, находилась прямо напротив гостевой, и хотя ее дверь всегда была закрыта, Роберт сообразил, что они могут в какой-нибудь момент заглянуть туда и удивиться, почему это мы втиснули их всех втроем (или вчетвером, если у них двое детей) в одну комнату для гостей. Так что мы решили поселить девочку в Алисиной комнате (Алиса была нашей дочерью), а ее родителей в гостевой (с двумя односпальными кроватями), и тогда нам самим оставалась одна хозяйская спальня на двоих. Я забыла сказать, что после того как Роберту сделали операцию по замене тазобедренного сустава, он стал ночевать в гостевой, потому что ногу надо было держать под углом в девяносто градусов, а он считал это невозможным, если в постели есть кто-то еще, а когда последствия операции прошли, мы оба уже поняли, что гораздо удобней каждому иметь свою спальню, и сделали вид, что так оно всегда и было. Так и спим с тех пор раздельно. Думаю, для людей, долго живущих в браке, это обычная история, а мы с Робертом женаты пятьдесят три года.

Приезд Джукановичей внушал мне тревогу еще и потому, что мое общение с ними — во всяком случае, с главой семьи — началось как-то не слишком удачно. Они прибыли к нам в город примерно полгода тому назад, а вскоре после этого начали посещать церковь, и в одно воскресное утро, во время той части службы, которую ее преподобие Джуди сама придумала и назвала «Мне не все равно», она велела им встать, представила пастве и попросила нас всех встретить их в нашем городе и церкви с распростертыми объятиями. Или что-то в этом роде. Ну вот, а потом, когда все пили кофе в Зале дружбы, я увидела, что мистер Джуканович стоит в углу один-одинешенек, и хотя вообще-то это не в моем характере, решила подойти и поболтать с ним немножко. После того как с Алисой случилось то, что случилось, я начала стараться вести себя более по‑христиански, потому что вычитала где-то, что несчастья порой озлобляют людей, но если сделать сознательное усилие и внимательно следить за собой, можно перестроиться на более правильный лад. Так что я подошла к Джукановичу и представилась. Он пожал мне руку, и я заметила, что рука у него очень теплая, но не то чтобы неприятно теплая — не липкая, просто теплая и на удивление мягкая для такого большого, рослого человека. Наверно, это слегка сбило меня с толку, и вместо чего-нибудь вежливого и дружелюбного я ляпнула: «Что это за фамилия — Джуканович?» То есть я, конечно, не имела в виду ничего плохого — я вовсе не намекала, что это какая-то подозрительная или некрасивая иностранная фамилия, но прозвучало это именно так, потому что мистер Джуканович как-то косо посмотрел на меня и сказал: «А что за фамилия Эвартс?» И я ответила: «По-моему, это самая простая, обыкновенная американская фамилия, но ваша гораздо необычней, и мне стало любопытно, что она значит». «Значит? — переспросил Джуканович. — Это фамилия, она ничего не значит». По его враждебному тону я поняла, что мой вопрос его оскорбил, хотя у меня и в мыслях не было ничего дурного, и я попыталась как-нибудь повернуть наш разговор в дружеское русло. «Она европейская?» — спросила я, потому что никому не придет в голову обижаться на то, что его приняли за европейца, но это, похоже, рассердило мистера Джукановича еще больше, поскольку он сказал: «Нет, не европейская», а потом отвернулся, подошел к столу с закусками и взял сразу целую горсть маленьких пончиков. Вот и все мое предыдущее общение с семьей Джукановичей, а теперь они должны были поселиться у меня в доме.

Наверное, это характеризует меня не с лучшей стороны, но я все равно скажу. Когда я была маленькая, мы с сестрой (она уже давно уехала из нашего города) звали всех, кто жил около водосливной плотины, «речными крысами», потому что их дома вечно затопляло, и если после наводнения проехать по набережной, видно было, как они сидят и дрожат под навесами в окружении отсыревшей мебели, которую им удалось вытащить из своих хибарок. Только став гораздо старше, я поняла, насколько это было бестактно; честно говоря, я вообще считала, что «речная крыса» — это довольно почетное прозвище, поскольку своего отца мы по-домашнему звали Большой Мыш, а разница между мышью и крысой не так уж велика. К тому же мы не проявляли равнодушия, потому что всегда отдавали на пожарную станцию, в специальный пункт помощи пострадавшим от наводнения, старые одеяла, овощные консервы и сухое молоко — разумеется, бесплатно.

И тем не менее, хотя мы не причиняли никому вреда и даже приносили какую-то пользу, у меня накопилось чувство вины перед обитателями опасной зоны, и я думаю, одной из причин, по которым я не стала возражать против приезда Джукановичей, было то, что я надеялась отчасти загладить этим свои детские грехи, гордыню и эгоизм. Пусть и ненамеренные, но все же. Так что я застелила кровати в гостевой комнате чистым бельем (после того как Роберт освободил их от своего барахла), а затем пошла в Алисину комнату, собираясь сделать там то же самое. Вообще я нечасто захожу в Алисину комнату. Это не святыня, ничего такого, хотя все в ней осталось в том самом виде, в каком было, когда Алиса уехала в колледж. Раз в неделю я заглядываю туда с тряпочкой и пылесосом, хотя удивительно, как мало накапливается пыли, если все время держишь окна закрытыми. Впрочем, если подумать, ничего удивительного тут нет, и все вполне нормально. Иногда мне трудно провести границу между этими вещами — что нормально, а что удивительно. Ну так вот, хотя простыни на Алисиной кровати были чистые, я сняла их и постелила новые — c куколками, те самые, которые Алиса страшно любила, когда была маленькой; я решила, что девочке Джукановичей они тоже понравятся, хоть она и странная рыбка. Потом я очистила два верхних ящика в тумбочке Алисы и убрала со стола все ее призы за чирлидинг и хоккей с мячом. А вот шкаф открыть у меня почему-то рука не поднялась — правда, я подумала, что у девочки, спасшейся от наводнения, вряд ли много одежды, которую надо вешать в шкаф. Теперь ведь девочки и платьев почти не носят.

Джукановичи приехали часов в пять и, несмотря на мероприятие с мороженым, были явно не прочь поужинать. Я провела их в комнаты (девочка все-таки оказалась только одна, Ванда) и оставила разбирать вещи, с чем они справились очень быстро: в шесть все трое уже сидели в гостиной с голодным видом. Мистер Джуканович без спросу включил телевизор, что было с его стороны немножко бесцеремонно (может, я не люблю новости или когда работает телевизор, да и вообще), но я твердо решила проявить радушие. В конце концов, все это должно было продлиться считанные дни: за школой как раз готовили площадку для специальных жилых фургонов, которые, наверное, уже ехали сюда с места предыдущего бедствия.

Как только машина Джукановичей показалась на нашей аллее, Роберт скрылся в подвале, куда он перетащил свое хозяйство для обработки кожаных изделий. Роберт занимается отделкой кожаных ремней и продает их как ремни ручной работы на сайте handtooledleatherbeltsbyrobert.com, который ему помогли открыть в Центре помощи пожилым гражданам. Туда все время привлекают молодежь, чтобы она учила стариков разным техническим новшествам, интернету и прочим штучкам — Роберт за всем этим очень следит, а я держусь от этого подальше. Молчаливое бегство Роберта огорчило меня, но не удивило: дело в том, что теперь он практически не общается с людьми. Мой муж сорок пять лет проработал агентом по продаже автомобилей и неплохо обеспечивал всю нашу семью, но по-настоящему никогда не любил свою профессию и вынужден был себя ломать, так что пять лет назад, после выхода на пенсию, он заявил, что больше никогда не будет ни с кем разговаривать. Не думаю, что это распространялось и на горстку знакомых и близких, включая меня; наверное, он хотел сказать, что оставляет за собой право никогда не разговаривать с теми, с кем ему не хочется разговаривать, а в эту группу, очевидно, входили и Джукановичи.

Итак, они сидели в гостиной, слушая по телевизору новости или, по крайней мере, притворяясь, что слушают. На миссис Джуканович по непонятной мне причине были темные очки, и она откинулась на диванные подушки с таким видом, будто заснула. Даже рот у нее открылся. Ванда сидела на полу и играла с безрукой куклой Барби. Из-за своих розовых очков с толстыми-претолстыми стеклами она и правда напоминала маленькую пучеглазую рыбку. На экран смотрел один лишь мистер Джуканович. Меня немного смутила его настороженная поза: он прицелился пультом в телевизор, точно был готов выключить его в любой момент, если там скажут что-нибудь, с чем он не согласен.

Я постояла чуть-чуть на пороге, а когда стало ясно, что мое присутствие — впрочем, теперь я редко чувствую, что где-то присутствую, так что вернее сказать «мое существование» — вряд ли будет замечено, откашлялась (хотя прибегать к таким избитым учительским приемчикам, конечно, не слишком красиво) и сказала, постаравшись вложить в свой голос побольше бодрости и оптимизма:

— Ну что, нет ли у кого-нибудь желания перекусить на сон грядущий?

Поскольку ее преподобие Джуди организовала все с такой поспешностью, чтобы не сказать легкомыслием, некоторые детали нашего проживания с Джукановичами остались для меня не вполне ясными. Предоставляем ли мы им только кров или должны кормить их три раза в день (под «нами» я подразумеваю себя)? Рассчитывают ли они найти у нас гостиницу типа «все включено» или будут заботиться о себе сами?

Во всяком случае, на этот вопрос я, похоже, получила ответ от мистера Джукановича. Он сказал:

— Да, честно говоря, мы ужасно проголодались.

Я думала, тут миссис Джуканович вмешается и скажет, что приготовит своей семье ужин, который их устраивает, но она, наверное, действительно спала, потому что даже не шелохнулась.

— Тогда как насчет спагетти?

Я предложила спагетти по нескольким причинам. Во‑первых, я знала, что в доме его большой запас, поскольку это одно из немногих блюд, которые еще нравятся Роберту. С возрастом у него начались кое-какие проблемы с пищеварением, да и аппетит уже не тот. Теперь он отказывается есть все, в чем можно заметить хотя бы намек на экзотику или иностранщину. Во‑вторых, в наши дни почти каждый чего-нибудь да не ест. Алиса была вегетарианкой — я забыла, какой разновидности, но это очень осложняло жизнь, когда она с Чарли (своим мужем) и Лайлой (их дочерью) приезжала к нам в гости, — а в-третьих, спагетти я могу приготовить с уверенностью, если это можно назвать готовкой. Когда-то я считала себя неплохим поваром — могла и курочку в панировке поджарить, и раз-другой в неделю сделать вполне аппетитный мясной рулет, — но теперь, когда вся пища должна быть здоровой и органической, отваживаюсь разве что на яичницу-болтушку (которая получается у меня отменно, но предлагать ее Джукановичам на ужин я как-то не решилась, хотя мы с Робертом часто обходимся ею по вечерам).

В ответ на мое предложение мистер Джуканович пожал плечами; я приняла это за согласие, сварила большую кастрюлю спагетти (всю коробку) и разогрела целую банку соуса. Странно, что пропорцию никогда не удается подобрать правильно (это как с сосиской и булочкой в хот-доге), и спагетти получилось слишком много, но я рассудила, что лучше уж много, чем мало, и сделала довольно жалкий салат из увядшей зелени и пакетика маленьких морковочек, уже очищенных, — от них мне всегда немножко не по себе, потому что эти морковочки отчего-то напоминают мне младенцев, с которых заживо содрали кожу. Ужасная мысль, конечно, и я не знаю, почему она приходит мне в голову, но вот приходит же! Еще я думаю, правда ли это маленькие морковочки или их нарезали из больших, чтобы выдать за маленькие. Впрочем, все это не помешало мне их купить в качестве здоровой добавки к нашему с Робертом столу, но, как бывает со многими вещами, которые я покупаю в надежде как-нибудь скрасить или хотя бы капельку изменить нашу жизнь, я про них забыла и их срок годности почти истек (вообще-то они даже перележали несколько дней).

В тот вечер произошла одна странность.

То есть, наверное, почти все, что происходило в последние день-два, с тех пор как ее преподобие Джуди вцепилась в меня в церковном вестибюле, было странным или по меньшей мере ненормальным, но в тот вечер случилась еще более странная вещь. А может, и нет; вы ведь уже знаете, что я не всегда отличаю странное от нормального.

После того как я приготовила спагетти с салатом, накрыла в кухне стол на троих и сообщила Джукановичам, что ужин их ждет, я спустилась в подвал и сказала Роберту, что мы идем в «Галлис». Роберт не любит есть вне дома: ему не нравится тратить деньги на то, что, по его мнению, можно получить дешевле. В ресторанах он всегда прикидывает наценку на все, что мы заказываем, и сравнивает стоимость ресторанного ужина со стоимостью домашнего (не учитывая, что готовить дома приходится мне), но в этот раз Джукановичи явно выбили его из колеи, и он согласился на поход в «Галлис» с неожиданной охотой.

А там он заказал к ужину бутылку вина, чего раньше, по‑моему, с ним никогда не бывало. Дома мы спиртного не пьем, но в ресторане Роберт, как правило, выпивает за ужином пару бокалов, а я один (изредка два), но мне кажется, что раньше никому из нас никогда не приходило в голову заказать в ресторане целую бутылку, хотя так оно обычно и делается (и это, между прочим, намного дешевле: бутылку дают по цене трех бокалов, что, пожалуй, могло послужить для Роберта дополнительным стимулом). Просто это как-то немножко неудобно: плюхают тебе посреди стола целую бутылку на глазах у всего честного народа.

Когда мы вернулись домой, Джукановичи уже легли спать, а кухня прямо сияла. Было вымыто даже то, что не имело никакого отношения к ужину. Я решила, что это дело рук миссис Джуканович (трудно было представить себе, что тут замешаны мистер Джуканович или Ванда), и пожурила себя за то, что плохо подумала о ней, когда она спала на диване. Кто угодно измучается, если лишится из-за наводнения своего дома, будет жить в школьном спортзале, а потом окажется у чужих людей. Она имела полное право заснуть на нашем диване. Я порадовалась, что сварила спагетти, и пожалела, что у морковок истек срок годности, хотя выглядели они вполне свежими. Всю посуду помыли и убрали. Что-то поставили не на место, но за это корить нельзя. У каждого свои представления о том, где что должно быть.

Но все это не было той странностью, о которой я сказала. Она случилась позже — в постели. Да-да, именно там! Ну что может случиться в постели с человеком моего возраста? Разве что помрет. Но нет; вам это, пожалуй, покажется сущим пустяком, однако самое странное произошло после того, как мы с Робертом улеглись в постель — что было неловко, поскольку мы не ложились в одну постель с тех пор, как ему заменили сустав, с тех пор, как с Алисой случилось то, что с ней случилось, — но мы разделись и легли в точности так, как бывало, когда мы спали вместе в одной постели, что, если поразмыслить, заслуживает немалого удивления. То есть я понимаю, что это совершенно естественно, но если чуточку отстраниться и взглянуть на это с антропологической точки зрения, удивиться-то есть чему, верно? Два человека ложатся в одну постель, причем люди нашего возраста, хотя, может, тут и нечему удивляться — рассказывают же о супружеских парах из Старого Света, которые спали в одной постели битых сто лет и умерли один за другим с разницей в несколько минут, — но для нас с Робертом это было удивительно. Только об этом я и говорю. Я не знала, что делать и как себя вести, поэтому отвернулась от Роберта и притворилась, будто заснула. Я чувствовала за собой Роберта — он лежал на спине, тихо, но как-то напряженно, и не спал, живой и одинокий, это почему-то ощущалось. Может, я чуточку пошевелилась, не знаю, но Роберт повернулся, прижался к моей спине, и обнял меня сверху, и притянул к себе поближе, и я чувствовала его дыхание и, кажется, губы у себя на шее, а потом я почувствовала, что он дрожит, тихонько дрожит, и я поняла, что он плачет. Роберт плакал. Господи, все это для него чересчур, подумала я. И я повернулась и немножечко отодвинула его, и он тоже повернулся, а потом я обняла его, как он меня, тесно прижала к себе и не отпускала, пока он не перестал плакать.

На следующий день я встала гораздо позже обычного, и когда я спустилась вниз, Ванда уже ушла в школу, а ее родители снова сидели на диване в гостиной и смотрели телевизор. Показывали мультяшный сериал с нахальной девчонкой-путешественницей. Лайла его обожала. Странно, что порой нравится детям. У меня от этого сериала почему-то прямо зубы сводит. Услышав меня на кухне, мистер Джуканович быстро выключил телевизор, как будто смотрел порнографический канал. (Конечно, у нас их нет — у нас самый стандартный, базовый пакет программ, да и то только потому, что на него требуют подписаться при подключении. Я скучаю по старым временам, когда каналов было раз, два и обчелся, зато можно было смотреть почти всё). Миссис Джуканович встала, тихонько выскользнула из комнаты и поднялась наверх. Она была в головном платке и темных очках и выглядела как-то… не то чтобы страшновато, поскольку я знаю, что неправильно пугаться тех, кто носит в помещении головные платки и темные очки, но как-то неуютно. А может, я просто слишком мало бываю на людях.

По вечерам, перед сном, я обычно насыпаю в кофейник кофе и заливаю воду, чтобы утром осталось только его включить, — вроде как экономия времени, хотя на самом деле, конечно, нет, — но вчера, когда мы вернулись домой, я этого не сделала — наверное, потому, что была не в своей тарелке и, может, чуть-чуть под хмельком, поскольку мы с Робертом выпили целую бутылку вина, что теперь, при свете дня, казалось прямо-таки безобразием.

— Не желаете ли кофейку, мистер Джуканович? — спросила я, точь-в-точь как в рекламе по телевизору.

Он тяжело поднялся с дивана — он был большой человек, не то чтобы толстый, но крупный, так что все в нашем доме вдруг стало выглядеть маленьким. Потом сел на табуретку за стойкой, которая отделяет кухню от гостиной, и сказал:

— С удовольствием. Мы не нашли кофе.

— Я держу его в морозильнике, — объяснила я и сама почувствовала, как глупо это звучит. Но Алиса когда-то посоветовала мне держать его там, потому что так он лучше хранится — впрочем, все ведь лучше хранится, если его заморозить? Уж про себя-то я уверена. Почему бы вообще не покончить со всем сразу и не засунуть все в морозильник?

Мы с мистером Джукановичем следили за кофейником так сосредоточенно, будто это был волшебный алхимический прибор, который вот-вот на наших глазах создаст золото. Когда кофе вскипел, я наполнила две кружки, достала из холодильника молоко, налила его в молочник, поскольку с детства привыкла, что вежливость этого требует, сняла крышку с сахарницы и пододвинула ее мистеру Джукановичу. Почему-то мне было страшно интересно, как он пьет кофе, точно это могло открыть мне что-то важное о ситуации, в которой мы очутились, как-то все прояснить и умиротворить, и я смотрела, как он наливает в кружку молоко и кладет две ложки сахару, и думала: ах вот оно что, значит, некрепкий и сладкий, некрепкий и сладкий. Но что это, собственно, значило, да и значило ли что-нибудь вообще?

Джуканович отхлебнул кофе и сказал:

— Очень любезно с вашей стороны было предложить нам пожить у вас. Мы вам очень благодарны. Спасибо.

— Ну что вы, — ответила я. — Мне очень приятно, что вы согласились у нас погостить. — Мне пришло в голову, что это прозвучало так, словно они наши друзья или родственники, приехавшие на праздник, а не бездомные беженцы, и я добавила: — Мне очень жаль, что с вашим домом случилось такое. Настоящий удар судьбы.

— Да, — сказал он. — Это плохо. Очень плохо.

— Ужасно, — сказала я. — Просто ужасно.

— Я должен извиниться за свою жену, — сказал он. — Ей очень стыдно. Понимаете, она очень гордая. Отсюда и стыд.

— Стыдно? — спросила я. — За что? Ей нечего стыдиться.

— Мы потеряли дом, — сказал он. — Наш дом в Америке. Она так его любила! Гордилась им. И вдруг мы его потеряли, и нам пришлось приехать сюда. Для нее это стыдно. К тому же она не говорит по‑английски.

Я хотела спросить, на каком же языке она говорит, но вспомнила, как у нас сразу не заладились отношения из-за моего вопроса об их фамилии, и промолчала, побоявшись, что опять все испорчу.

— Это был не слишком хороший дом, я знаю, но другого мы не могли себе позволить, — сказал он.

—  Ну уж теперь-то, наверное, вы купите себе на страховку отличный новый дом, — сказала я.

—  Нет, — ответил Джуканович. — Нас не застраховали, потому что наш дом стоял в затопляемой зоне. Так что теперь его просто нет. Он пропал. Наш дом в Америке.

—  Но это же нечестно! — сказала я. — Разве не окружные власти вас из него выселили? Что-то ведь они должны дать вам взамен!

—  Может быть, что-нибудь и дадут, но на новый дом точно не хватит.

—  Жаль, — сказала я. — Но у нас, пожалуйста, живите сколько хотите.

—  Спасибо, — ответил Джуканович, — но мы уедем, как только сможем. Будем жить в фургоне.

—  Считайте, что здесь вы у себя дома, — сказала я. — Место все равно пропадает. Это неправильно — такой большой дом, и никого, кроме нас с мужем.

— У вас нет детей? — спросил Джуканович.

— Нет, — ответила я. — То есть была дочь, но ее больше нет. У нас в памяти, конечно, осталась, но здесь… здесь нет.

— Она умерла? — спросил Джуканович.

— Да, — сказала я. — Ее звали Алиса.

— Как в Стране Чудес.

— Да, — сказала я. — Именно так.

Конечно, Роберт снова улизнул в подвал. Я принесла ему кружку кофе и пончик, обсыпанный пудрой. Он сидел за верстаком и уныло смотрел на ремни. Затевая свое предприятие, он довольно оптимистично купил сразу триста простых кожаных ремней, которые рассчитывал обработать с помощью специального набора инструментов и продать через сайт, но пока ему удалось продать всего три, да и те в церкви на Рождественской ярмарке ремесел (между прочим, эту ярмарку тоже придумала ее преподобие Джуди — половина доходов от нее шла церкви).

— Ты же понимаешь, что не сможешь вечно тут прятаться, — сказала я, очистив на столе место для кружки и пончика.

— Я и не прячусь, — сказал Роберт. — Это мой дом. Нельзя прятаться в собственном доме.

— По-моему, прятаться можно в любом доме, — сказала я, однако у меня не было охоты спорить на эту тему. — Ты тут не мерзнешь?

— Нет, — ответил он.

— Может, принести тебе обогреватель?

— Не надо.

Он разломил пончик пополам и дальше, на четвертушки, обмакнул одну четвертушку в кофе и съел. Немного пудры просыпалось на пол, и он ее подтер. Ему явно хотелось, чтобы я ушла, но что-то меня удерживало. C тех пор как мы подняли стиральную машину с сушилкой наверх, я почти не спускаюсь в подвал. Одна его половина, темная, завалена вещами, которые остались у нас после продажи дома Алисы с Чарли. Их не так много, почти все мы отдали в благотворительный магазин (они приезжают и очищают дом — забирают все подчистую, только дай), но были какие-то вещи… я просто не могла смириться с тем, что они окажутся в благотворительном магазине или чьем-то чужом доме.

— Что мы со всем этим будем делать? — спросила я.

— А? — отозвался Роберт. И макнул в кофе новый кусок пончика.

— С этим, — сказала я и кивнула в темноту. — С Алисиными вещами.

И Чарли, и Лайлы.

— Не знаю я. Ты же сама хотела их оставить.

— Да, — сказала я. — Сама.

— Это просто смешно, — сказал Роберт.

— Да, — сказала я. — Наверное, ты прав.

— Смешно, — повторил Роберт, но теперь это прозвучало мягко.

Спустя некоторое время он взял шило, или как там оно называется, приставил к ремню и стукнул по нему молотком, но я видела, что все это притворство. Похоже было, что он испортит этот ремень, но какая разница, если их у него еще двести девяносто шесть штук?

— А мы с мистером Джукановичем так славно поболтали, — сказала я.

Роберт ничего не ответил. Он продолжал прикидываться, будто обрабатывает ремень. Но ведь надо же предварительно нарисовать на нем какой-нибудь узор, а не просто долбить со всей дури?

— У них не было страховки на дом, — сказала я. — Потому что он в затопляемой зоне. Так что денег они не получат. И что им теперь делать? Как купить новый?

— Я почем знаю? — ответил Роберт. — Для начала не надо было этот покупать. Нельзя покупать дом в затопляемой зоне.

— Некоторые покупают.

— Да, сумасшедшие.

— Вряд ли Джукановичи сумасшедшие, — сказала я. — Просто на другой у них денег не было.

Роберт ничего не ответил, только еще пару раз стукнул молотком.

— Ты хочешь, чтобы их здесь не было? — спросила я. — Хочешь, чтобы они уехали?

— Конечно, хочу, — сказал Роберт. — Я хочу, чтобы ни с кем никогда не случалось ничего плохого.

— Но оно случается, — сказала я.

— Я знаю, — ответил Роберт.

— По-моему, мы должны им помочь, — сказала я. — Разве не так?

— Так, — ответил Роберт. — Должны. Мы и помогаем.

— Может, надо отдать им этот дом. Как ты считаешь?

— А сами куда денемся?

— Не знаю, — сказала я. И это была правда. Я не могла представить, чтобы мы жили где-то еще — в другом доме, или в квартире, или в приюте. Но мне почему-то казалось неправильным, что этот дом принадлежит нам, а не Джукановичам. Это выглядело почти преступным.

— Разве не так ведут себя истинные христиане? — спросила я. — Они отдают последнюю рубашку тому, кто в ней нуждается.

— Рубашку — может быть. Рубашку можно купить и другую.

Но не дом.

— Неважно, — сказала я. — Дело в принципе.

Роберт вздохнул.

— Ну отдай им тогда наш дом, — сказал он. — Отдай наш дом Джукановичам.

А мы пойдем жить на улицу. Ты этого хочешь?

— Нет, — ответила я. — Нет, конечно.

Роберт промолчал. Я хотела сказать что-нибудь приятное насчет ремня, чтобы поднять ему настроение, но ремень выглядел безнадежно загубленным — что тут скажешь?

—  Принести тебе еще кофе? — спросила я. — Или пончик?

—  Нет, спасибо, — ответил Роберт.

Я постояла еще минутку, а потом Роберт снова взял инструменты и набросился на ремень, и я ушла наверх.

Я старалась быть особенно чуткой и дружелюбной с миссис Джуканович, поскольку очень сочувствовала ей из-за того, что она испытывает такой стыд, но мне мало что удавалось сделать: увидев меня, она сразу потихоньку уходила, да и вообще не говорила по‑английски. Поэтому я решила проявлять больше теплоты к мистеру Джукановичу и Ванде. Я пошла в темную часть подвала и отыскала там Домик мечты для Барби и огромную коллекцию абсолютно целых кукол — в них когда-то играла Лайла. Все они немножко заплесневели, но я протерла их лизолом и отнесла в гостиную. Ванде сразу пришелся по вкусу Домик мечты, хотя Лайлиных кукол она словно не заметила и продолжала играть только со своей, безрукой. Однако кончилось это печально, потому что Ванде нравилось играть в наводнение и она так часто лупила по домику, что он наконец развалился. Меня это совершенно не огорчило, мне он все равно был ни к чему, но миссис Джуканович страшно рассердилась и как следует шлепнула Ванду — это меня прямо-таки потрясло и ужасно расстроило, хотя я знаю, что в некоторых странах родителям вовсе не возбраняется бить своих детей

(я-то Алису ни разу в жизни даже пальцем не тронула: правда, на нее стоило взглянуть построже, как она уже заливалась слезами). Так что Домик мечты пришлось выбросить, а всех кукол с одеждой, мебелью и остальным добром я хотела подарить Ванде, но миссис Джуканович не разрешила ей их взять и даже отобрала ее собственную неполноценную Барби на несколько дней в качестве наказания. По‑моему, это было жестоко и ужасно несправедливо.

Роберт сказал, что если я буду расстраиваться из-за каждого пустяка, который происходит с Джукановичами, им придется уехать. Я испугалась, что он их выгонит, и опять расплакалась, но потом решила, что буду смотреть на все оптимистически и сохранять хорошее настроение. После этого я плакала, только когда поблизости никого не было.

Джукановичи прожили у нас восемь дней, а потом приехали жилые фургоны для потерпевших. Их поставили на бейсбольном поле у школы, хотя должен был вот-вот начаться спортивный сезон — видимо, никто об этом не вспомнил. Странно, что я сама вспомнила, но это сразу пришло мне в голову, когда я их там заметила; они стояли аккуратно, рядком, как будто в город приехал цирк. Когда-то Алиса играла в софтбол, и я регулярно ходила на ее домашние матчи. В белой форме, на зеленой траве в солнечный денек все девочки выглядели очень симпатичными. Алиса была питчером.

Джукановичи должны были переехать в свой фургон в среду, а по средам я бесплатно работаю в больничном киоске. Когда я собралась туда уйти, они еще не вышли из спальни, и я не знала, что делать. Роберт, конечно, сидел в подвале. Мне казалось, что нехорошо уйти не попрощавшись, но я всегда считала чужую личную жизнь неприкосновенной и никогда не беспокоила Джукановичей в их комнате — так стоило ли начинать теперь? Однако потом я решила, что все-таки имею право сказать им до свидания в своем собственном доме, поднялась по лестнице и постучала.

За дверью раздался какой-то приглушенный шум и что-то похожее на тихий досадливый возглас, и я отскочила в ужасе. Неужто я застала их в интимный момент? Какой кошмар, подумала я; вот почему никогда нельзя стучаться в закрытые комнаты! Одному Богу известно, что там происходит. В конце концов, они люди молодые…

Но через несколько секунд мистер Джуканович отворил дверь — он был в своей обычной одежде и выглядел совершенно нормально, а за ним, на кровати около окна, сидела миссис Джуканович, и я поняла, какие все это глупости.

— Простите, мистер Джуканович, — сказала я. — Мне надо уходить в больницу, и я хотела попрощаться и пожелать вам благополучно переехать.

— В больницу? — спросил он. — Что случилось?

— Нет-нет, ничего. Все в порядке. Я там работаю в киоске — по средам, на благотворительных началах.

Наверное, только всем мешаю, но это создает у меня иллюзию, будто я делаю что-то полезное.

Не уверена, что Джуканович меня понял; думаю, он был далек от этих моих проблем, но кивнул с понимающим видом.

—  Благодарю вас за все, что вы для нас сделали, — сказал он. — Нам нечем вас отблагодарить.

Меня на мгновение озадачило внутреннее противоречие, которое заключалось в двух этих фразах; странно было услышать их вместе из уст одного человека. Но, пожалуй, жизнь полна подобных противоречий, и я отдала мистеру Джукановичу должное за то, что он от них не прячется (так сказать).

—  Не за что нас благодарить, — возразила я. — И мистеру Эвартсу, и мне было очень приятно, что вы у нас остановились.

—  Вы оба очень любезны, — сказал Джуканович.

Я бы не назвала Роберта очень любезным, но возражать не стала. Думаю, в каком-то высшем смысле он и правда проявил большую любезность, согласившись принять Джукановичей, хоть и вел себя потом далеко не безупречно.

—  Ну что ж, до свидания, — сказала я. — И удачи. Если вам что-нибудь понадобится, все равно что, пожалуйста, дайте нам знать.

—  Вы и так уже слишком много для нас сделали, — сказал Джуканович.

Этот словесный пинг-понг можно было продолжать еще долго, и чтобы положить ему конец, я сказала:

—  До свидания, миссис Джуканович.

Раньше она упорно смотрела в окно, будто не замечая нас обоих, но когда я обратилась прямо к ней, посмотрела на меня. И тут она сделала очень странную вещь, такую, что я совсем растерялась. Она встала, подошла к нам, взяла мою руку в свои, а потом опустилась на колени и прижалась к моей руке лбом. Поцеловала мне руку и встала.

Конечно, это меня просто ошеломило. Не знаю, что я сказала, но помню, как я пожимала руку мистеру Джукановичу, а потом его жене, а потом кинулась вниз и всю дорогу до больницы ехала в каком-то тумане.

Речные крысы, думала я, вспоминая слова из далекого прошлого, и мне было стыдно.

Через несколько дней после отъезда Джукановичей ее преподобие Джуди нанесла нам визит. Она позвонила в нашу дверь утром, часов в одиннадцать. К сожалению, день выдался теплый, главная дверь была открыта, и мы видели друг друга сквозь сетку, так что я не могла притвориться, что меня нет дома, и тут я подумала: да что с тобой такое? У тебя нет причин прятаться от ее преподобия Джуди!

Она принесла мне небольшой круглый кекс, завернутый в фольгу и красиво перевязанный ленточкой как бы вручную, хотя все равно было видно, что он магазинный, и я подумала, что со стороны ее преподобия не очень-то красиво выдавать покупной кекс за домашний, но после сообразила, что она совершает по десятку таких визитов ежедневно и ей пришлось бы полночи печь кексы, а кроме того, дорого внимание. Так что я сварила кофе, и мы сели в гостиной пить его с кексом, и сначала ее преподобие Джуди болтала о том о сем — что она подумывает удочерить еще одну маленькую китаянку, и надо ли разрешать спускать собак с поводка в Джейси-парке, хотя недавно одна из них укусила ребенка, и я забыла о чем еще, потому что думала о Джукановичах и понимала, что рано или поздно мы заговорим о них.

С тех пор как они перебрались в фургон, я ничего от них не слышала. А чему тут удивляться? Почему я решила, что они дадут о себе знать? Мы с ними не настолько дружны, чтобы поддерживать связь. Я просто чужой человек, который немножко им помог. Но отчего-то я никак не могла выкинуть их из головы. Наверное, это показывает, как мало у меня тем для размышлений. Так что я почти не слушала ее преподобие Джуди, но вдруг она произнесла имя Алисы. Алисы!

— Что? — спросила я.

— Я знаю, что беда не обошла вас стороной, — сказала ее преподобие Джуди. — Что вы с лихвой хлебнули горя.

Я посмотрела на нее. Мне много чего не нравилось в ее преподобии Джуди, и в том числе ее манера одеваться. На службе, по воскресеньям, она выглядела как положено — в традиционной одежде, разного цвета в разные периоды церковного календаря (что казалось мне немного языческим, вроде маскарада на Хэллоуин), но вне церкви одевалась очень неформально, по‑спортивному, так что ее скорее можно было принять не за священника, а за тренера по аэробике или гольфистку. Сейчас на ней была футболка с надписью «Я люблю Иисуса», блестящие черные штаны, которые даже до лодыжек не доставали, и дорогие на вид кроссовки. Почему-то больше всего меня раздражают на людях такие кроссовки, как будто им надо не улицу перейти, а участвовать в олимпийском марафоне. Я понимаю, что все это очень поверхностно — какая разница, что люди носят, главное, что у них внутри, — но священник, по‑моему, должен выглядеть соответствующим образом. Иначе как-то путаешься.

— Алиса? — спросила я.

— Это ужасно — потерять ребенка, — сказала ее преподобие Джуди. — Да еще сразу и внучку.

С такими словами нет нужды соглашаться или не соглашаться, поэтому я промолчала. Только отметила про себя, что она не упомянула о Чарли, но, пожалуй, в данных обстоятельствах даже у священника не повернулся бы язык сказать, что ужасно было потерять Чарли.

— Вы наверняка еще скорбите, — сказала ее преподобие Джуди.

У меня возникло такое чувство, что я где-то очень далеко от ее преподобия Джуди, далеко от своей гостиной, и это было прекрасное чувство, как в кино, где все, что имеет значение, на самом деле не существует.

— Вас поддерживает ваша вера? — спросила ее преподобие Джуди.

Я хотела сказать «нет», но это прозвучало бы так, словно я упрекаю свою веру — как будто она должна поддерживать. Ну и, конечно, подразумевало бы, что у меня вообще есть вера. Не то чтобы ее нет, я думаю, что есть, — мне кажется, что жить без веры как-то немножко бессмысленно, — но я знала, что она не такая, как у ее преподобия Джуди. Моя не из тех, что поддерживают или вообще что-то делают. Но мне кажется, в этом и есть смысл веры: ведь если вы считаете, что ваша вера что-то для вас делает, то, конечно, вы верите, тут все очевидно, но это уже не вера.

— Я читала в газетах о том, что случилось. Еще когда жила в Лансинге, — сказала ее преподобие Джуди. А я и не знала, что прежде она работала в Лансинге. — Но потом забыла.

— Наверное, вам приходится так часто слышать о разных несчастьях, что трудно уследить за всеми, — сказала я.

— Когда я встретилась с пастором Эбботом, он рассказал мне, что случилось с вашей семьей, и тут я вспомнила… вспомнила, что читала о страшной трагедии здесь, в Херлоке. Конечно, мне следовало прийти к вам раньше.

— Я же знаю, как вы заняты, — сказала я. — Все время бегаете туда-сюда. — И посмотрела на ее кроссовки.

— Он потерял работу, ваш зять? Все из-за этого? И не мог найти другую?

— Он притворялся, что у него новая работа, — сказала я. — Каждый день куда-то ездил. — Никто так и не узнал, чем занимался Чарли все эти дни, куда он отправлялся, когда уезжал по утрам. Он был очень хитрый, никогда не проезжал больше тридцати миль — ровно столько было до Манатуса, где он якобы работал.

— И они потеряли дом? — спросила ее преподобие Джуди.

— Его вот-вот должны были конфисковать. Мы и не знали. То есть про дом. Если бы знали, мы бы им помогли.

— Разумеется, — сказала ее преподобие Джуди. — И тогда он…

Я ничего не ответила. Конечно, я ее слушала, но так, как слушаешь разговор за соседним столиком в ресторане. Я думала, что Джукановичи — мать, отец и дочка, как были Алиса и Чарли с Лайлой или как мы с Робертом и Алисой, хотя Алису я почему-то сравнивала не с миссис Джуканович, хотя они обе матери, а с Вандой. Наверное, потому, что Алиса была моей дочерью. Я вспомнила, как миссис Джуканович шлепнула Ванду за разбитый Домик мечты, и у меня, должно быть, переменилось лицо или вырвался какой-то звук, потому что ее преподобие Джуди перегнулась через кофейный столик, тронула меня за колено и сказала:

— Хотите помолиться?

На секунду мне почудилось, что она спрашивает, не хочу ли я пойти к себе в комнату и помолиться там, но потом я поняла, что она предлагает мне помолиться с ней вместе прямо тут, в гостиной. Интересно, подумала я, она попросит меня стать на колени? Но сразу сообразила, что нет, конечно: так мы и в церкви не делаем.

— Ну что, помолимся? — спросила ее преподобие Джуди.

Я поняла, что все это зашло чересчур далеко.

— Нет, — сказала я. И встала. Взяла тарелку с кексом, отнесла на кухню, сняла его с тарелки и как можно аккуратнее завернула в фольгу. На ней еще осталась ленточка, и, поскольку мы съели кусочек кекса, бантик оказался уже не ровно посередине, но с этим я ничего не могла поделать. Ее преподобие Джуди в гостиной уже встала и смотрела на фотографию Алисы с Лайлой на каминной полке. Она повернулась ко мне, но не успела открыть рот, как я протянула ей кекс и сказала:

— Спасибо вам за визит и за кекс, но у Роберта диабет, и мы таких вещей в доме не держим. Простите.

— Ох, — сказала она. — А я не знала.

— Конечно, не знали. Откуда вам было знать?

Она чуточку смешалась, и на мгновение мне стало ее жалко. Это ведь тяжелая работа — день за днем лезть в чужие жизни, стараясь починить все, что там сломано. Я отдала ее преподобию кекс и положила ей руку на плечо.

— Все в порядке, Джуди. У нас с Робертом все нормально. Не надо за нас волноваться.

Она посмотрела на кекс так, как будто раньше никогда его не видела и не знала, что это такое и что с ним делать.

— Вы отнесите его Джукановичам, — сказала я. — Думаю, они будут очень рады такому замечательному домашнему кексу.

Когда ее преподобие Джуди ушла, я немного посидела в гостиной — вообще-то у меня нет этой привычки, но порой приятно бывает посидеть и посмотреть на улицу, хотя там почти никогда ничего не происходит (мы живем в тупике). Соседский пес — кажется, его зовут Ролли, какая-то помесь вроде бигля с бассетом — притрусил на нашу лужайку и спокойно сделал на ней свои дела, а потом вернулся домой, и я понадеялась, что Роберт, который, конечно, уже сидел наверху в своей мастерской, в этот момент не выглянул из окна, потому что эта собака его бесит. В доме было очень тихо, и я прислушалась, думая услышать возню Роберта в мастерской, но не смогла. Наверное, он задремал. По‑моему, он там частенько дремлет — может быть, потому он и был такой сердитый, когда у нас жили Джукановичи, ведь внизу-то, в подвале, и прилечь некуда. Надо мне было поставить туда раскладушку.

Я поднялась наверх и постучала к нему в закрытую дверь — с той же опаской и решимостью, что и тогда, когда стучала в нее последний раз к Джукановичам.

—  Чего? — спросил Роберт.

—  Она ушла, — ответила я.

—  Знаю, — сказал он. — Я слышал. Чего ей было надо?

—  Поговорить, — ответила я. — И помолиться.

—  Помолиться?

—  Да, — сказала я.

—  Ну и что, помолилась ты? — спросил Роберт.

—  Нет, — ответила я. — Я сказала, что у тебя диабет.

—  Что? Чего ради?

—  Ох… Это долгая история. Но я солгала священнику. А ты спал?

—  Нет.

—  Я думала, может, ты вздремнул.

Спустя несколько секунд Роберт спросил:

—  Так зачем ты солгала ее преподобию Джуди?

—  Не знаю, — ответила я. И положила на дверь руку, прижала к ней ладонь.

—  Я скучаю по пастору Эбботу.

—  Он понимал, когда человека лучше оставить в покое, — сказал Роберт.

—  Да, — подтвердила я.

—  Может, пора бросить.

—  Что бросить?

—  Ходить в церковь, — сказал Роберт.

—  Ох, — сказала я. Сама я никогда бы до этого не додумалась — перестать ходить в церковь. Мы с Робертом всегда туда ходили. Если перестанем, люди решат, что мы ведем себя странно, но разве это достаточно веская причина для того, чтобы продолжать ходить?

—  Как ты думаешь? — спросил Роберт.

—  Думаю, ты прав, — ответила я. — Это хорошая мысль.

—  Нет, если хочешь, ходи на здоровье, — сказал Роберт. — Но я, пожалуй, брошу.

—  Нет. Я тоже. Тоже, пожалуй, брошу. — Разговаривать через закрытую дверь было немножко нелепо, и я хотела было ее открыть, но потом решила, что это ни к чему. Я знала, как выглядит Роберт. Мне не нужно было его видеть. — Обедать будешь? — спросила я.

—  Давай, — ответил Роберт.

—  Чего тебе приготовить? Могу разогреть вчерашнюю лазанью.

Или просто сандвич? У меня есть индейка и ветчина.

—  Лазанью сама доешь, — сказал Роберт. — А мне сандвич. С индейкой. И с сыром, если найдется.