2010

Гейм и Новоселов — нобелевские лауреаты

В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Ален Дюкасс: «Я полноценный человек: могу пить шампанское, сколько захочу»
Далее Ален Дюкасс: «Я полноценный человек: могу пить шампанское, сколько захочу»

Шведская академия присудила Нобелевскую премию по физике профессорам Манчестерского университета Андрею Гейму и Константину Новоселову — оба начинали научную карьеру в России. Награждены их новаторские эксперименты с графеном — «материалом будущего», модификацией углерода толщиной в один атом. Специально для Esquire Сергей Немалевич поговорил с Новоселовым о жизни после премии, пользе фундаментальной науки и русских инновациях.

— Последнюю Нобелевскую премию по физике вручили за изобретение светодиодов голубого цвета. Многие возмущались: наградили инженеров, а настоящую фундаментальную науку забыли. За год до этого лауреатами стали теоретики, предсказавшие бозон Хиггса. И тогда были недовольные: зачем давать премию за то, от чего людям никакой непосредственной пользы нет. Вы на чьей стороне?

— Я за Нобелевской премией совершенно не слежу, мне это неинтересно. Я и тогда, когда мы стали лауреатами, не следил. Знаете, в одной книге есть такая история: герой попадает в будущее, где люди ищут способ остановить научный прогресс. Героя спрашивают, что делать. И он советует: учредите 20 научных премий — всякий прогресс сам остановится. Что касается инженерных и фундаментальных достижений, их довольно сложно разделить, многие фундаментальные открытия через несколько десятков лет становятся настолько привычными, что уже воспринимаются как совершенно обыденное инженерное решение.

Gareth McConnell / SORIKA

И в то же самое время мы используем эти решения в дальнейших фундаментальных экспериментах. Скажем, сверхпроводимость сто лет назад была передним краем науки, а сейчас сверхпроводящие магниты можно обнаружить в любом госпитале. А главное, от науки в принципе невозможно требовать какой-то прикладной пользы. Будет такая польза или нет — это совершенно невозможно предсказать.

— Есть, однако, расхожее представление, что толчок развитию и фундаментальной науки, в первую очередь физики, и технологий в XX веке дал именно прикладной запрос — атомная бомба.

— Отчасти это так, но не забывайте, что бомба не получилась бы без открытия радиоактивности, а на нее никакого запроса не было — чистая научная любознательность. Все сводится к двум простым тезисам: во‑первых, с огромной вероятностью та наука, которой мы сейчас занимаемся, рано или поздно даст какое-то применение, причем чем более революционным оказывается научный результат, тем интереснее получится применение. Во‑вторых, не стоит рассчитывать, что вы эти полезные применения на своем веку увидите, хорошо, если ими смогут воспользоваться ваши дети.

— Вы занимались фундаментальной наукой, когда открыли графен? Или специально искали что-то, что могло бы дать технологический прорыв?

— Мы занимались и занимаемся фундаментальной наукой. Не стоит воображать, что графен был какой-то готовой технологией — хоть прямо сейчас запускай на его основе транзисторы в производство. Теоретическое понимание принципа работы технологии отделяют от самой технологии сотни, а может и тысячи экспериментов. И в случае графена уже огромное количество очень интересных экспериментов было сделано и продолжает делаться: ученому работать в этой области так же интересно, как и раньше.

— А технологический прорыв произошел? Ведь с графеном были связаны совершенно революционные планы: новая электроника, сверхлегкие и сверхпрочные материалы, новые тачскрины для компьютеров и смартфонов.

— С научной точки зрения мы законы физики понимаем, во всяком случае, нам так кажется, но развернуть их в нужную сторону не можем. А технологиям нужно все ровно наоборот: главное, чтобы все работало, а уж по каким законам — не так важно. Конечно, хотелось бы, чтобы с каждой статьей о графене одновременно получались бы новые графеновые технологии, но, к сожалению, так не бывает. Сейчас на основе графена есть огромное количество индустриальных проектов, но не революционных, а нишевых: композитные материалы, теплопроводящие материалы, проводящие и защитные покрытия, гибкая электроника. В то же время все ждут, что тачскрины будут глобально заменены на графеновые. Прототипы телефонов с графеновыми тачскринами есть, даже у меня дома валяется таких несколько штук. Они прекрасно работают. Но настолько ощутимых преимуществ, чтобы переоснащать на графен все производство, не оказалось.

— Довольно обидно, что технологии развиваются совсем не так быстро, как нам постоянно обещают, а если и быстро, то не там, где мечталось. Обещали полеты человека на Марс — дали золотой айфон.

— В развитии технологий экономическая целесообразность имеет гораздо большее значение, чем собственно технологическое преимущество. Да, производство становится все более гибким, и, казалось бы, это создает огромное богатство выбора. Но именно из-за этого богатства нет гарантии, что технология с наилучшими характеристиками победит. Люди выбирают ощущениями, а не разумом. В итоге выигрывают маленькие пошаговые инновации, а не прорывные технологии, в которые нужно на первом же этапе вложить огромное количество денег.

— При этом главным заказчиком на технологии сегодня стал обыватель, который скорее заплатит за айфон в руке, чем за ракету в космосе.

— Это действительно так. И тут значительна роль государства, которое и должно объяснить потребителю, что если деньги тратиться на науку не будут, то через двадцать лет нового айфона вы тоже не получите.

— В России несколько лет назад была большая шумиха вокруг нанотехнологий, к которым, как я понимаю, как раз и относится графен. Было такое представление, что нанотехнологии — это когда есть машинка, которая все что угодно может собрать прямо из атомов. Засыпаешь в нее горсть атомов нужных химических элементов, нажимаешь кнопку, и она тебе производит пирожок.

— Я само слово «нанотехнологии» не очень люблю, поскольку не совсем понимаю, что оно значит. И шумиху тоже не люблю. Наука любит тишину, а шумиха, как правило, только во вред. Но очевидно, что мы уже в ближайшее время будем использовать все больше материалов, специально созданных для конкретного применения. Ведь сейчас по большому счету нашу жизнь определяют всего несколько материалов. Электроника — это на 99% кремний, строительство — сталь, авиация — алюминий и титан. Какие нагрузки выдержит стальная балка — такой дом вы и можете построить. А хотелось бы наоборот, примерно такую машинку, как вы описали: вам нужен материал, прозрачный, гидрофобный и, скажем, проводящий ток, и вы его под эти параметры создаете — нажатием кнопки или как-то иначе. И как раз над этим мы сейчас работаем, помимо графена мы создали большое количество различных материалов, это что-то вроде базы данных материалов толщиной в один атом, которые обладают самыми разными свойствами. И вы можете из них склеивать как раз слоеный пирожок, объединяя свойства отдельных слоев. Вам нужна, к примеру, гибкая, прозрачная и не проводящая электричество мачта для яхты — ее можно склеить.

— Чем для Вас стала Ваша Нобелевская премия сегодня, спустя почти пять лет?

— Сразу же после получения премии я поставил себе задачу забыть про нее как можно скорее и работать, как будто бы ничего не случилось. И стараюсь это делать. Слово на «Н» я практически из своего лексикона исключил. Разумеется, забыть мне активно мешают окружающие люди, вы, например. Зато научился чаще говорить другое слово на эту же букву — «нет». Вообще-то, ученые, как правило, ориентированы на коллаборацию, сотрудничество — и отказываться пришлось специально учиться, зато и работать сразу стало проще.

— После того как Вы достигли высшего признания для физика, мотивация работать дальше у Вас не пропала?

— Это самое большое оскорбление, которое, к сожалению, мне приходится очень часто слышать.