Джереми Джекс хотел смешить людей, как его дед.

Дедом Джереми был Робби Джекс, знаменитый комик. Даже когда ему перевалило за семьдесят — это было как раз в 1970-е годы, — Робби Джекс еще продолжал выступать в баре «Черривудс» на 42-й улице, и Джереми ходил на его выступления вместе с родителями. Самому Джереми было лет десять, и, усаживаясь на мягкий диванчик в «Черривудсе», он почему-то ждал, что ему сейчас начнут читать вслух «Хроники Нарнии». Вокруг всего зала тянулись книжные полки. В стенах торчали декоративные гвозди, на которые мужчины вешали шляпы. Дым в воздухе отливал синевой, и этот дым оставался в комнате, казалось, днем и ночью, даже когда никто не курил. Женщины в «Черривудсе» пили кофе с амаретто, а их спутники — эль. Когда кто-нибудь гонял шары на бильярдном столе, они падали в уютные кожаные мешочки под лузами.

В одном углу, между двумя книжными шкафами, была маленькая площадка из темного дерева, а на ней кресло в ситцевой обивке. В кресле, потягивая скотч вековой выдержки, сидел Робби Джекс. Субботними вечерами он садился туда часов в восемь вечера и молча пил до девяти, а потом принимался говорить. Если вы были в «Черривудсе» новичком, то не сразу замечали, что представление уже началось. Лишь постепенно до вас доходило, что женщина, взгляд которой вы стараетесь приковать к себе, абсолютно равнодушна к вашим попыткам. Она смотрит на пожилого джентльмена в углу — вон на того, с мохнатыми бровями. И все остальные тоже смотрят на этого пожилого джентльмена, а свет в баре уже чуть пригашен.

— Ну так вот, — вздыхал Робби Джекс, — я сказал Эмме Джин Брайс из колледжа Вассара, что она напоминает мне черешок сельдерея. И Эмма Джин Брайс из колледжа Вассара очень серьезно поглядела на меня и сказала: «Роберт, я не понимаю, что это значит. Честное слово, не понимаю». — Робби Джекс отхлебывал виски. Потом медленно обводил глазами публику. Поправлял жилетку на своем упитанном животе. — И я сказал ей… я сказал: «Эмма Джин. Мужчина многое может сделать с черешком сельдерея. Но чего он не может сделать с черешком сельдерея — так это заняться с ним любовью, Эмма Джин».

В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Далее В галерее Triumph прошла церемония вручения премии Cosmopolitan Beauty Awards
Ален Дюкасс: «Я полноценный человек: могу пить шампанское, сколько захочу»
Далее Ален Дюкасс: «Я полноценный человек: могу пить шампанское, сколько захочу»

Зрители смеялись.

Робби Джекс сокрушенно качал головой.

— Студентки из колледжа Вассара, — грустно говорил он, — похожи на девственно чистые черешки сельдерея.

Смех в зале не утихал.

— Я учусь в Вассаре на первом курсе, — раздался однажды чей-то голос из зала, — и я не девственница.

— У вас еще все впереди, — откликнулся Робби Джекс.

Публика стонала.

Джереми не понимал, как это происходит. В речах его деда практически не было того, что обычно называют шутками. Он просто рассказывал истории — кусочки из жизни, которые звучали правдиво. Джереми догадывался, что дед придумывает их по ходу дела. Но его виски, твидовый костюм и дым вокруг как-то согревали людей, заставляя их смеяться.

— В чем секрет? — спросил Джереми однажды вечером, когда ему было двенадцать. Его дед только что закончил очередное выступление в «Черривудсе». Он пил скотч у стойки и шептал что-то на ушко молодой женщине в черном бархате. Женщина отвечала ему с южным акцентом.

— Ну? — не отставал Джереми.

— Какой секрет? — спросил Робби Джекс.

— Как у тебя получается, чтобы люди смеялись? — Джереми сложил на груди руки.

Робби Джекс нахмурился. Он любил Джереми, но он был вдовец, а молодые женщины в бархате подворачивались не часто.

— В чем секрет? — не отступал Джереми.

Робби Джекс наклонился к внуку.

— Расслабься, сынок, — прошептал он.

— В чем секрет? — прошептал в ответ Джереми. Робби подмигнул.

— Я же тебе сказал. Расслабься. — Робби снова выпрямился и повел в сторону женщины раскрытой ладонью. — А теперь, Джереми, я хотел бы познакомить тебя с одним из самых чудесных созданий, которыми бог населил землю. Они называются брюнетками.

— Хватит, Робби, — хихикнула та.

Расслабься, подумал Джереми. Расслабься, расслабься.

Он думал об этом вплоть до окончания школы. Думал, таская декорации для спектаклей их школьного драматического кружка «Смех и слезы». Джереми попросился бы в труппу, но когда он нервничал, его голос срывался на фальцет. Ничего, ободрял себя он: скоро ему стукнет восемнадцать и его голос окрепнет, как у всех мужчин. Кроме того, он будет уже в колледже, далеко от Манхэттена. Там он сумеет расслабиться и станет блестящим комическим актером.

Первый шанс выпал на долю Джереми в октябре, когда он учился на первом курсе в колледже Хобарта. Он увидел в студенческом городке объявление о ежегодном шоу молодых талантов под названием «Причуды» и решил пойти. На конкурс приглашались начинающие певцы, музыканты и исполнители перформанса, но самой завидной ролью в «Причудах» была роль конферансье. Именно в этом амплуа Джереми хотел совершить свой комический дебют.

Прослушивание назначили на вечер четверга в «Шалаше», студенческом баре на территории колледжа. Там было темно и полно народу. Обычно студенты собирались в «Шалаше», чтобы выпить и посмеяться, однако сегодня эта берлога должна была превратиться в настоящий храм искусств.

— Смотри не облажайся, — сказал Патрик Ригг. Патрик жил с Джереми в одной комнате и пришел с ним ради моральной поддержки.

— Ну уж нет, — ответил Джереми.

Патрик и Джереми сидели в углу. Джереми надел костюм — черный, под цвет волос. Благодаря этому костюму, считал Джереми, взгляд его зеленых глаз кажется веселым и слегка угрожающим, словно он жизнерадостный, но опасный человек вроде Ленни Брюса. Именно этот тонкий намек на нечто зловещее, спрятанное в самой глубине его натуры, Джереми планировал сделать фирменной особенностью своего сценического образа. Однако, отдавая дань деду, работавшему в более традиционной манере, Джереми подошел к стойке и попросил скотч.

— Скотча нет, — сказал бармен.

— Может, «Краун ройял»? — спросил Джереми.

Бармен фыркнул.

— Может, пиво, — сказал он. — Может, «Егермейстер»?

Джереми заказал «Егермейстер», который подали в пластиковом стакане. Затем вернулся в свой угол наблюдать за соревнованием.

На сцене выступал быстроглазый жонглер. Его сменил танцовщик. Трое парней, одетых под братьев Маркс, сорвали аплодисменты своей болтовней. Ужасная певица по имени Фрейда забыла слова, расплакалась и убежала за кулисы.

— Джереми Джекс, — сказал председатель жюри. — Претендент на роль конферансье.

Джереми вышел на подиум. Уселся на стул в свете прожекторов. Устало улыбнулся публике, как всегда делал его дед. Отхлебнул «Егермейстера». Прямо перед ним был столик, за которым сидели трое членов жюри.

— Скажите что-нибудь, — предложил один из них.

Джереми кивнул. Ему было ясно, что от него требуется. Однако он не готовил ничего заранее. Он рассчитывал, что из недр его сознания всплывет великолепный искрометный анекдот, но этого не случилось. Прошла минута. Джереми как следует глотнул «Егермейстера».

Расслабься, сказал себе он.

Один член жюри что-то записал в блокнот.

— Кхм, — кашлянул Джереми.

Его сердце упало. Он видел, как нахмурился Патрик. Люди заерзали на сиденьях, зашептались. Джереми уперся взглядом в свой стакан.

— Почему все так любят солод? — пробормотал он.

Одна из судей — та, что подобрее, — улыбнулась.

— Не знаем, — сказала она. — Почему все так любят солод?

Джереми не ответил. Он сидел неподвижно. И в животе, и в голове у него был полный кавардак. Он попытался придумать историю — любую, какую угодно.

— Егермейстер, — сказал он, — это по‑немецки «старший охотник».

Кто-то в зале вздохнул. Секунды шли.

— Женщины похожи на сельдерей, — выпалил Джереми.

В «Шалаше» наступила тишина. Патрик Ригг вышел. Люди смотрели в пол.

— Спасибо, — сказал председатель жюри.

Джереми пришел в себя только в темноте перед «Шалашом», на маленькой поляне среди деревьев. Его первым побуждением было стремглав бежать из бара, выбраться на свежий октябрьский воздух. Ему казалось, что его сейчас вырвет, что он заплачет или заскрипит зубами. Возможно, с ним и произошло бы нечто подобное, если бы он не заметил в полумраке рядом с собой какую-то фигуру. Это была девушка — она стояла на коленях, закрыв лицо руками. Он узнал Фрейду, ужасную певицу.

— Эй, — прошептал Джереми. — Эй, послушай.

Фрейда подняла глаза. Ее лицо, перемазанное тушью для ресниц, было жалким.

— Ты лучше всех? — хлюпая носом, пролепетала она.

— Что?

Фрейда показала на «Шалаш».

— Я… то есть, ты выступил лучше всех? Там, на сцене. Ты победил?

— Нет, — сказал Джереми. Его голос звучал, как чужой. — Я облажался.

Произнеся эти слова, Джереми ощутил в груди холод. Это была какая-то новая, ледяная ярость — болезненная, но в то же время приятная. Благодаря ей Джереми почувствовал, что способен на немыслимые подвиги — например, избить дубиной своего деда.

— Я Джереми Джекс, — сказал Джереми. Его колотила дрожь. — Я выступил отвратительно.

Фрейда тоже содрогнулась. Потом отерла лицо, взяла руку разъяренного юноши.

— Я Фрейда, — сказала она. — Пойдем.

Они пошли в общежитие к Фрейде. Словно по немой взаимной договоренности, Джереми снял с нее одежду. Он сделал это свирепо, как и ожидала Фрейда. Потом они легли.

Совокупляясь с Фрейдой, Джереми вглядывался в глубину ее глаз. Он втискивал свое тело в ее, будто мстя всему этому вечеру. Фрейда издавала ужасные звуки, мало отличающиеся от тех, которые публика слышала от нее в «Шалаше». Когда все кончилось, они остались лежать рядом. Руки у Джереми дрожали. Глаза Фрейды были закрыты. Джереми хотел что-нибудь сказать, но не смог ничего придумать. Тогда он встал, оделся и ушел.

* * *

Когда ему исполнилось двадцать три, Джереми Джекс вернулся на Манхэттен. К этому времени у него был диплом специалиста по русской литературе, уже начавшие седеть волосы и квартира в Уэст-Сайде. Вдобавок, он получил должность помощника режиссера в «Лукасе» — театре на 51-й улице, историей которого Джереми восхищался.

«Лукас» был умирающим театром. Он властвовал на Бродвее в 1930-х — тогда здесь прошли мировые премьеры нескольких знаменитых пьес, в том числе «Убейте меня потом» Хантера Франка и «Восемь ящиков» Дэзла Макинтайра. И эти пьесы, и сам «Лукас» снискали славу за свою нарочитую, агрессивную прямоту. В 1938-м постановкой «Убейте меня потом» даже заинтересовалось полицейское управление Нью-Йорка, так как роль жертвы, павшей от руки убийцы, каждый вечер исполнялась новым актером, после чего он сразу же исчезал из труппы. Тогдашний владелец «Лукаса» Себастьян Хай заявил, что это всего лишь уловка, с помощью которой в театр завлекают кровожадных зрителей. Конечно, ньюйоркцы клевали на эту удочку и скупали билеты пачками.

Однако к началу 1990-х, когда Джереми Джекс поступил сюда на работу, дни расцвета «Лукаса» остались далеко в прошлом. Само здание театра сильно обветшало. Черные плюшевые сиденья давно пора было обить заново, под потолком гуляло эхо. Кроме того, Майкл Хай, нынешний хозяин и главреж театра, больше не хотел ставить сенсационные, пугающие спектакли.

— Сатира — прекрасно, — говорил Майкл. — Ирония — замечательно. Только не надо экзистенциализма. И аморальности. Не надо ennui1.

Майкл был у себя в кабинете — беседовал по телефону с драматургом, написавшим для «Лукаса» последнюю пьесу. Джереми Джекс сидел в своем уголке рядом с кабинетом Майкла и подслушивал.

— Так вот, — продолжал Майкл. — «О мышах и мышах» — хорошая вещь, но у нее есть свои недостатки.

Джереми вздохнул. Премьера спектакля «О мышах и мышах» должна была состояться через месяц. Эта новая постановка была нетрадиционной для «Лукаса»: все занятые в ней актеры выходили на сцену в костюмах гигантских мышей.

— С первым актом все в порядке, — сказал Майкл. — Меня беспокоит второй. Что движет мышами во втором?

Джереми вздохнул снова. С самого своего рождения «Лукас» принадлежал людям по фамилии Хай — это была знаменитая на весь Манхэттен театральная семья. Ее представители всегда выступали как продюсеры и режиссеры своих спектаклей, а иногда еще и редактировали сценарии. Это было неслыханно, но Лукас Хай, основавший театр в 1890 году, был неслыханно богат и мог позволить себе немного самодурства. Позволяли себе это и его потомки.

— Отлично, — сказал в трубку Майкл Хай. — Завтра жду исправленный сценарий. — Щелкнул рычажок.

Джереми вздохнул напоследок, словно подводя итог.

— Слышу, слышу, — раздался голос Майкла. — Что с тобой стряслось?

— Ничего, — промямлил Джереми.

Майкл вырос на пороге. Как и Джереми, он был шести футов ростом, но упитаннее и пятидесяти лет от роду. Еще у него были бакенбарды и галитоз.

— Выкладывай, Джекс, — сказал Майкл.

Джереми не питал к Майклу особой любви. Однако Майкл платил ему приличные деньги, не перегружал работой и часто интересовался его мнением на репетициях.

— Просто можно подумать, — сказал Джереми, — что вы хотите сделать из «Мышей и мышей» смешную пьесу, а изначально это не предполагалось.

— Вопрос, — сказал Майкл. — Разве Джереми Джекс — эксперт по части смешного?

— Нет, — ответил Джереми.

— Вопрос, — сказал Майкл. — Был ли смешным «Носорог» Ионеско?

— Ну… — замешкался Джереми.

— Нет, — отрубил Майкл. — Я видел его в Лондоне в семьдесят пятом. На сцене были двадцать человек, переодетых носорогами, и никто в зале даже не усмехнулся. — Майкл упер руки в бока. — Мыши не смешат. Мыши пугают.

— Ладно, — пробормотал Джереми. — Проехали.

После своего провального выступления в колледже Джереми решил поставить крест на карьере комика. Он нашел утешение в Чехове и Достоевском. Джереми чувствовал: русские писатели понимали, что такое тоска. У них могли быть свои выверты, но они верили в Дьявола, и чтобы проникнуться их мрачностью, не надо было любить черный кофе или одеваться в черное. В том, что казалось ему русским духом, Джереми ценил именно тьму, которую он открыл в себе в ту ночь несколько лет назад — в ту единственную ночь, проведенную с Фрейдой.

У них так и не завязался роман. Они сошлись однажды как неудачники и совокупились как неудачники, но с тех пор избегали друг друга. В воспоминаниях Джереми Фрейда была страдающей, трагической фигурой, вроде обреченного Карамазова или Фауста. Он думал о ней иногда, шагая по Бродвею в «Черривудс», где так часто сиживал по вечерам его покойный дед.

В «Черривудсе» Джереми потягивал у стойки «Катти Сарк» и наблюдал за комиками, которые пытались занять на здешней эстраде место Робби Джекса. Это были двое актеров лет тридцати пяти, с редеющими волосами и в приличных костюмах. Они закатывали глаза и отпускали шуточки насчет женщин.

— Комики — не мужчины, — сказал Джереми. Он обращался к своему старому однокашнику, Патрику Риггу. Теперь Патрик работал на Уолл-стрит. Он был известным сердцеедом и носил с собой пистолет.

— Русские — вот настоящие мужчины, — сказал Джереми.

Патрик пожал плечами.

— Посмотри на этого парня, — Джереми кивнул на эстраду, где один из комиков пищал в микрофон, как ребенок.

— Он разыгрывает сценку про свидания, — пояснил Патрик.

Джереми взял в рот кубик льда из виски. Он катал его там, пока у него не заломило зубы.

— Он высмеивает идиллические романы, — сказал Патрик.

Русские, подумал Джереми, не разыгрывают сценок.

* * *

Была самая обычная среда, когда Джереми Джекс стал Четвертой Сердитой Мышью. Это случилось быстро, и если бы у Джереми хватило времени на то, чтобы посовещаться со своей внутренней тьмой, он, наверное, отказался бы от этой роли. Но когда Майкл Хай влетел в комнату, Джереми был вялым после ланча.

— Вызови скорую, — сказал Майкл. — Четвертая Сердитая Мышь в обмороке.

— Что случилось? — спросил Джереми.

Майкл покачал головой.

— Он ругал Первую Добродушную Мышь и вдруг упал. Гипервентиляция или еще что-нибудь.

В пьесе «О мышах и мышах» было восемь персонажей: четыре Добродушных Мыши и четыре Сердитых Мыши. Все восемь актеров надевали почти одинаковые костюмы — мыши отличались друг от друга только по цвету панталон и манере двигаться. Например, Вторая Добродушная Мышь иногда выбивала чечетку, а Третья Сердитая ездила верхом на других мышах.

Оказалось, что дело серьезное. У Четвертой Сердитой Мыши, заядлого курильщика, произошел коллапс легкого.

— Джереми, — Майкл поманил Джереми в кабинет. Было четыре пополудни, по‑прежнему среда. Скорая приехала и уехала. — Джереми, — повторил Майкл. Он говорил тихо, чуть ли не благоговейно. — Ты нужен «Лукасу».

— То есть? — спросил Джереми. Майкл сжал его руку повыше локтя.

— Ты должен стать Четвертой Сердитой Мышью.

— Черта с два.

— У нас нет дублера. — Лицо Майкла было серьезно. — А премьера уже в пятницу.

— Позвоните в профсоюз, — сказал Джереми.

Майкл нахмурился.

— По возможности в «Лукасе» стараются обходиться своими силами.

— По возможности, — сказал Джереми, — я стараюсь не изображать грызунов.

— Не валяй дурака, Джереми. — Майкл ткнул пальцем в калькулятор. — Я буду платить тебе полторы сотни за вечер, пока мы не подыщем на замену профессионала, если в этом возникнет нужда. Роль почти без слов, спектакль будет идти два месяца, и ты знаешь его назубок. Вдобавок…

— Вдобавок что?

— Вдобавок я подозреваю, что ты понимаешь душу Четвертой Сердитой.

— У нее нет души, Майкл, бога ради. Это просто паршивая мышь.

Майкл щелкнул пальцами.

— Ага! Вот оно. Как ты сейчас произнес. Это тон Четвертой Сердитой. Ее Weltanschauung 2.

— Нет и нет, — сказал Джереми.

— Три сотни за вечер, — сказал Майкл.

— По рукам, — сказал Джереми.

Репетиция началась двадцать минут спустя. Джереми облачился в костюм гигантской мыши и вышел на сцену. Остальные мыши столпились вокруг.

— Это еще кто? — спросили они.

— Это я, — ответил Джереми. В мышиной голове, прикрепленной к костюму с помощью петель, было тепло и душно. Джереми смотрел наружу через щелочку во рту мыши. — Джереми Джекс, — сказал он.

Третья Добродушная Мышь уперла лапы в бедра.

— Майкл. Это абсурд.

— Да, — сказала Первая Сердитая Мышь. — Мы профессионалы. Нельзя же взять и сунуть какого-то администратора в…

— Парень знает свою роль, — сказал Майкл Хай. — Кроме того, у Четвертой Сердитой только одна реплика.

Четвертая Добродушная Мышь похлопала Джереми по спине.

— Дадим человеку шанс.

— У него в роду были актеры? — спросила Третья Сердитая Мышь.

— Он внук Робби Джекса, — сказал Майкл.

Все мыши закивали: это звучало впечатляюще.

— Давайте его послушаем, — предложила Первая Сердитая. — Пусть произнесет свою единственную реплику.

Майкл попросил Джереми подняться на крышу — гигантскую выступающую часть декораций. Именно оттуда Четвертая Сердитая должна была произносить свои слова.

— Валяй, Джекс, — сказал Майкл.

Джереми оглядел сверху пустые кресла в зрительном зале. На потолке вспыхнул прожектор, высветил его.

Три сотни за вечер, напомнил себе Джереми.

— Не робей, сынок! — завопила Четвертая Добродушная Мышь.

Джереми набрал в грудь воздуху.

— А вот и я! — выкрикнул он.

* * *

Через две недели произошло невероятное. Нью-Йорк влюбился в спектакль «О мышах и мышах».

Рационального объяснения этому не было. На протяжении последней декады любимцами манхэттенской театральной публики становились то люди, залитые синей краской, то безумцы, пинающие ногами мусорные баки, так что популярность восьми гигантским мышам обеспечил, возможно, лишь удачный выбор момента. Как бы то ни было, автор «Мышей и мышей» рвал и метал. Он задумывал свою пьесу как тонкую аллегорию на тему противоречивости человеческой души, а зрители сочли ее неимоверно смешной. От спектакля, как от классических голливудских мультиков, были в восторге и дети, и взрослые. Сьюзен Март, которая вела в «Нью-Йорк таймс» критическую колонку «Мартовские иды», заявила, что «эти восемь мышек непринужденно и очень убедительно демонстрируют нам всю тщету человеческих притязаний на серьезность и основательность. Кто мог ожидать от «Лукаса» такого прелестного подарка?»

Особенно громких похвал удостаивалась Четвертая Сердитая Мышь. Второстепенный персонаж в неброских голубых панталонах, она произносила на сцене всего несколько слов, но в ее неуклюжей манере, в бестолковых метаниях туда-сюда среди ее лопоухих товарок было что-то, вызывающее глубокую симпатию публики и взрывы аплодисментов.

«Четвертая Сердитая Мышь, — писала Сьюзен Март, — существо вздорное, капризное, вечно вынашивающее какие-то тайные планы. Но она кажется столь откровенно сбитой с толку своими собственными ужимками, что мы не можем не покатываться со смеху. На ее месте мог бы очутиться любой из нас — любой прохожий, вдруг выставленный на всеобщее обозрение. Разве мы в этом случае выглядели бы менее глупыми, менее растерянными?»

Интерес зрителей к Четвертой Сердитой Мыши подогревало то обстоятельство, что в программке напротив этой роли стояло слово «аноним». Это было неслыханно. Бенни Демарко, характерный актер с завидным послужным списком как в кино, так и на сцене, изображал Первую Добродушную Мышь и собирал хорошие отзывы. Трайша Вира, она же Первая Сердитая Мышь, тоже сумела отличиться — самым эффектным в ее исполнении стал танец на стене в ботинках-липучках. Но сильнее всего Манхэттен жаждал познакомиться с неизвестным, скрывающимся под маской Четвертой Сердитой Мыши. Некоторые критики выдвигали догадку, что это Кристиан Фрик, лауреат премии «Тони», врученной ему за похожую роль Чудака в «Шабаше». Однако большинство обозревателей полагало, что таинственный незнакомец — темная лошадка почти без прошлых заслуг, но с гениальной интуицией.

Что до Джереми Джекса, то он был просто ошеломлен. Каждый раз, выходя на сцену, он старался учесть критические замечания, которые слышал от Майкла Хая и рассерженного драматурга, автора «О мышах и мышах». Но Джереми Джекс не был актером. Он не понимал, что такое проработка деталей, не умел правильно рассчитывать свои движения, не чувствовал, как его тело воспринимается со стороны, и потому не знал толком, как ему вести себя в костюме двухметровой мыши. Его расстраивал вызванный им смех — он не хотел, чтобы товарищи считали его выскочкой, — но чем сильней он расстраивался, тем громче хохотали зрители и тем больше денег текло в кассу «Лукаса».

Расслабься, говорил себе Джереми. Расслабься.

Но он не мог расслабиться. Его слава была для него фарсом. Он не хотел, чтобы его превозносили, пока он сам не решит, стыдиться ему себя самого или нет. Будь у него склонность к мистике, Джереми, пожалуй, обратился бы к духу своего усопшего деда с целью понять, обладает ли он хотя бы зачатками комического дара. Вместо этого он напился в «Черривудсе» с Патриком Риггом.

— Ты больше не лажаешь, — сказал Патрик. — Почему бы не открыть свое имя?

— Потому, — прошипел Джереми. — Потому что я долбаная мышь, вот почему.

Патрик пожал плечами. Кроме Майкла Хая и остальных членов труппы (которых Майкл призвал к молчанию), только он знал, что Четвертую Сердитую Мышь играет Джереми.

— Может, ты и мышь, — сказал Патрик, — но ты еще и человек. Тебя все обожают.

Джереми нахмурился. Будь я настоящим человеком, подумал он, я пил бы водку в Сибири. Я жил бы в тундре с дебелой женой.

Чтобы поднять другу настроение, Патрик повел Джереми в «Минотавр», ночной клуб в подвале недалеко от мясного рынка. Это был настоящий лабиринт с множеством залов и темных уголков. В залах были двери — некоторые из них вели в комнаты для услад. Другие не вели никуда. Если вы случайно теряли в «Минотавре» своего спутника или спутницу, вы могли не увидеть его или ее до самого утра, а то и вовсе никогда. Как правило, посетители стремились обойти как можно больше уголков, а затем пробраться по лабиринту к центру клуба — просторному залу под названием Форум. Здесь были несколько баров, высокий потолок, танцпол и сцена, на которой играли разную музыку: хаус по понедельникам, блюз по вторникам, свинг по четвергам, ска по пятницам. Патрик привел Джереми на Форум в среду — День Сюрпризов.

Джереми застонал.

— Зачем я здесь?

Патрик отпустил высокий, жутковатый смешок. Затем указал на сцену.

— Смотри.

Джереми стал смотреть. Некто по имени Гарольд читал эротику. Девушка по имени Цунами танцевала.

— Лажа, — сказал Джереми.

— Смотри, — настаивал Патрик.

— Леди и джентльмены, — сказал ведущий, — а теперь снова поприветствуем на сцене «Минотавра» The Great Unwashed!

Раздались поощрительные возгласы. Свет потускнел. На сцену вышли три молодые женщины; одна села за ударные, другие взяли гитары. У девушки с лид-гитарой были длинные черные волосы, закрывающие один глаз и бо́льшую часть лица. Спустя минуту группа начала выступление. Девушки исполняли простую ритмичную музыку, но внимание Джереми сразу привлекла певица, ведущая гитаристка. Ее глаз прикрывала прядь волос в форме серпа, а голос был ужасным, но завораживающим, как у Лу Рида. Она выговаривала стихи монотонным речитативом, потом ее голос повышался, ломаясь, и проникал прямо в душу. Джереми почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Он повернулся к Патрику.

— Она… она… — Джереми хотел сказать «она ужасна», но так, чтобы это прозвучало, как комплимент.

— Это Фрейда, — сказал Патрик. — Фрейда из Хобарта.

У Джереми отвисла челюсть. Патрик был прав. Это была Фрейда.

— Потрясающе, — прошептал Джереми.

— Знаю, — откликнулся Патрик. — Я видел ее здесь в прошлом месяце.

— А мне почему не сказал?

Патрик ухмыльнулся, хитро и непринужденно. Он знал о Манхэттене то, что положено знать только мертвецам.

После выступления Джереми отыскал Фрейду. Она вспомнила его и пожала ему руку. Они прошли в какую-то дверь, взяли по коктейлю, прошли еще в одну дверь, сели на диванчик.

— Не могу поверить, что это ты, — сказал Джереми. — Было круто.

Фрейда убрала с лица прядь.

— А ты поседел, — сказала она.

— Так чем ты теперь занимаешься? — спросил Джереми.

Фрейда похлопала по гитаре.

— Вот чем, глупый. Я пою.

— Это основная профессия?

— Ну, вообще-то я продавщица в «Саксе». Да кого это волнует?

Джереми уставился на нее. Он хотел сказать, какими гладкими кажутся ее ноги, едва прикрытые мини-юбкой, как это здорово, что она научилась извлекать пользу из своего ужасного голоса.

— А ты чем занимаешься? — спросила Фрейда.

Джереми отхлебнул «Баллантайна».

— Я помощник режиссера в… ну, я работаю в театре «Лукас».

Фрейда кивнула.

— Понятно. Клуб мышкетеров.

— Ха, — отозвался Джереми. Он снова посмотрел на ноги Фрейды — если его не подводила память, чуть выше на них была маленькая россыпь веснушек. Он вспомнил своего деда, который любил нашептывать что-то симпатичным девушкам. Джереми огляделся вокруг. Комната, где они сидели, была пустой и темной.

— Фрейда, — прошептал он. И положил ладонь ей на ногу.

Фрейда немедленно сбросила его руку.

— Нет, — сказала она. Потом оправила юбку и холодно, по‑деловому взглянула на Джереми.

Джереми был удивлен. Он слыхал, что в темных комнатах «Минотавра» происходит всякое, а эту девушку он когда-то взял агрессивно. Он снова потянулся к коленям Фрейды, но она тут же шлепнула его по руке. Издав отрывистый звук, который можно было счесть смешком, она поднялась с места.

— Что-нибудь не так? — сердито спросил Джереми.

Фрейда покачала головой.

— Все так, глупый. — Она взяла свою гитару и отправилась прочь.

* * *

Чем больше Джереми думал о Фрейде, тем сильнее злился.

— Она назвала меня глупым, — пробормотал Джереми. — Дважды.

— Что ты там бубнишь? — спросила Первая Сердитая Мышь.

Мыши были за сценой, в артистической — поправляли костюмы, прилаживали головы. Занавес должен был подняться через пять минут. Ходили слухи, что сегодня, в субботний вечер, в театр собирался прийти сам мэр Филлипоне.

— Ничего, — огрызнулся Джереми.

— Слушай, Джекс, — сказал Бенни Демарко, — не наступай мне на хвост во время масляного танца.

— Не буду.

— А вчера наступил.

— Чушь, — огрызнулся Джереми.

Майкл Хай просунул голову в дверь.

— По местам, — сказал он.

Джереми тяжело вздохнул

— Что с тобой? — спросил Майкл.

— Четвертая Сердитая не с той ноги встала, — пояснил Бенни.

Джереми показал Бенни средний палец.

— Ладно, ладно, — сказал Майкл. — Расслабьтесь все. Сегодня у нас мэр. Пошли.

Мыши высыпали на сцену.

Джереми подошел к гигантской терке для сыра, занял свое место за ней.

Поднялся занавес, раздались аплодисменты. Мыши начали свою мышиную возню. Джереми оставался во тьме: ему нужно было выходить только через двадцать минут. Обычно, стоя здесь в ожидании, он глядел сквозь терку, выискивая в зале известных людей. Сегодня он попытался найти мэра. Однако вместо него он увидел в десятом ряду молодую женщину с упавшей на глаз черной прядью.

— Фрейда, — прошептал Джереми.

На ней было малиновое платье и перчатки до самых локтей. Рядом сидел какой-то франт в смокинге; его рука сжимала запястье Фрейды. Свободной рукой, кончиками пальцев, он время от времени по‑хозяйски поглаживал ее по плечу.

Джереми нахмурился. Расслабься, сказал он себе. Расслабься.

Но он не мог расслабиться. Фрейда не просто назвала его глупым — она высмеяла его, высмеяла бездонный, сексуальный русский мрак его души.

А теперь солистка The Great Unwashed сидела здесь, пряча свой ужасный голос за малиновым платьем и прядью черных волос. Фрейда была, очевидно, знаменитостью — шикарной манхэттенской эстеткой, вышедшей развлечься вместе со своим любовником. Это привело Джереми в ярость.

Он выскочил на свет, когда до положенного срока оставалось добрых две минуты. Зал взорвался аплодисментами. Остальные семеро мышей уставились на Джереми.

Майкл Хай стоял за кулисами.

— Только не это, — прошептал он.

Джереми запаниковал. Он громко пискнул два раза — это было сигналом к масляному танцу из второго действия, хотя еще не кончилось первое. Начался хаос. Одни мыши послушались Джереми и стали неуверенно пританцовывать, другие замахали лапами в знак протеста. Зрители засмеялись.

Бенни Демарко, Первая Добродушная Мышь, наклонился к уху Джереми.

— Что ж ты делаешь? — прошептал он.

От огорчения Бенни дал Джереми пинка. В ответ Четвертая Сердитая Мышь свалила Бенни в маслобойку.

Публика надрывалась от хохота. Драматург рядом с Майклом Хаем сыпал ругательствами.

Первая Добродушная Мышь пустилась вдогонку за Четвертой Сердитой. Они растолкали напарников и забежали по терке на нижнюю часть крыши. Джереми спихнул Бенни с ее края. Бенни упал на двух других мышей и сшиб их на пол.

Зрители были в судорогах — даже те, кто видел спектакль раньше и понимал, что он срывается.

Джереми тяжело дышал в своем мышином костюме, его лицо — человеческое — было красным, как свекла.

Расслабься, приказал он себе. Расслабься.

Но тут его взгляд снова нашел в толпе лицо Фрейды. Рот у нее был разинут, голова запрокинута — девушка буквально умирала от смеха. Ее любовник корчился рядом, тоже разинув рот.

Джереми с силой закрыл глаза, ненавидя себя за то, кем он стал — шутом. Его манера смешить была нелепой и безобразной, она приводила его в бешенство, но забавляла других. Эти другие, зрители, сейчас веселились вовсю. Они смеялись, показывая на него. Джереми не мог этого вынести. Он побежал на самый верх крыши.

— А вот и я, — прошипел он.

Он положил руки на свою мышиную голову, попытался отцепить ее. Он бил себя по щекам, колотил по ушам, дергал за макушку.

— Что он делает? — запищали мыши внизу.

Майкл Хай и драматург затаили дыхание.

— О боже, — вырвалось у Майкла.

Публика притихла. Четвертая Сердитая Мышь вцепилась в собственную голову, точно пытаясь снять с себя скальп.

Остальные мыши бросились наверх.

— Не надо! — взвизгнула Третья Добродушная.

— Стой! — рявкнула Третья Сердитая.

— А вот и я, — предупредил Джереми. Он нащупал на своей шее защелки и торопливо отстегивал их.

Первая Добродушная Мышь была всего в паре шагов от него.

— Образ! — просипел Бенни. — Не выходи из образа!

— А вот и я! — крикнула Четвертая Сердитая Мышь. Последняя защелка наконец поддалась.

Нет, взмолился Майкл Хай, но было уже поздно. Путем обезглавливания, потрясшего публику, Джереми Джекс явил миру свой немощный облик.


1. Ennui — скука (фр.).

2. Weltanschauung — мировоззрение (нем).