— Итак, в гроб положили живого человека, — сказал я, глядя на него поверх очков. — Небрежность это или нет? Вот в чем вопрос.

Насколько я понял, моей задачей было показать ему, что учиться на юриста интересно, что эту профессию стоит выбрать. Надеясь заинтриговать его, я и раскопал в старых судебных архивах это любопытное дельце.

Выглядел он старомодно, этот парнишка по имени Сэм, — худой, белобрысый, с прыщами на лице и унылыми голубыми глазами. Ему явно было неуютно в лоснящемся школьном пиджачке, и смотрел он исподлобья, как загнанный зверек. Я не слишком рассчитывал на успех, но должен был сдержать обещание, данное его отцу.

— А началось все с туриста, который путешествовал автостопом по Югославии, — сказал я. — В лесу его застал дождь.

— В Югославии? — спросил он. — Это типа Сербия?

— Примерно, — сказал я. — Сейчас кусок этой лесной глухомани приходится еще на Хорватию, ну и… еще на несколько стран. Хотя тогда, в семидесятых, все это была одна большая социалистическая страна.

— Я летом ездил в Белград, — оживился он. — На экскурсию.

— Отлично.

В начале лета отец Сэма помог мне выкарабкаться после сердечного приступа в спортзале. Он переспорил меня — а вам каждый скажет, что это нелегко, — отправил в больницу, хотя я собирался на запланированную встречу, и тем самым спас от неприятностей похуже, чем медицинский фокус с шариком. Может, даже от смерти. Так что на его просьбу насчет сына я просто не мог ответить отказом. В августе все равно в делах застой: суды уходят на каникулы. Нынче слово «кардиохирург» звучит не так грозно, как раньше, — теперь это что-то вроде помеси высококлассного сантехника с иллюзионистом. Чтобы раскупорить забитую артерию, туда загоняют крошечный воздушный шарик и надувают его. И резать не надо! Не прошло и недели, как я снова вернулся в свой кабинет, причем без единого шрама.

Что касается Сэма, то в свой последний школьный год он должен был решить, куда поступать. Оба родителя у него были врачами, но он не желал идти по их стопам, и меня попросили убедить его, что диплом юриста — это очень даже неплохо. Еще они надеялись, что я организую ему небольшую практику на месяц-другой — это стало бы серьезным плюсом для мотивационного письма, которое отправляют в университет и от которого многое зависит, — но пока я не понимал, что ему можно поручить. Разве только сделать парочку фотокопий?

— Твой отец говорит, ты еще не решил, какую специальность выбрать в университете, — сказал я.

— Ага.

— Но в медицину за ним не хочешь.

— Кровь, — ответил он и скривился.

— А в школе у тебя какой предмет любимый? Из основных?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — История вроде ничего. Иногда.

— Так-так, история. Очень полезная вещь для начинающего юриста — ведь благодаря ей учишься анализировать происходящее, сортировать информацию и делать выводы, опираясь на факты.

— Я не знаю, какая работа мне подойдет, — сказал он с неожиданным напором. — И решать пока не хочу.

— Понятно.

— Свобода! — воскликнул он, и в глазах у него вспыхнул шальной огонек.

— Свобода? Значит, жажда свободы перевешивает практические соображения. Понимаю.

— Я бы лучше еще годик обождал.

— Кхм… я бы на твоем месте как следует подумал, — возразил я. — Сейчас в хороших университетах, где преподают юриспруденцию, этого не любят — говорят, что за год у вчерашних школьников все из головы выветривается.

Он понурился.

— Но давай вернемся к нашему туристу, — сказал я. — Через некоторое время ему удалось поймать на дороге попутку. Водитель ткнул пальцем назад. Парень залез вместо кабины в открытый кузов и не слишком обрадовался, увидев там гроб, но дождь лил как из ведра, а до ближайшего городка было несколько миль, так что он не стал кочевряжиться и устроился рядышком. Пока все ясно?

— Угу.

Этот мальчишка просто не знал, что такое ответственность. Ничего не поделаешь — ребенок!

Эби тоже, а Эве и вовсе только три года. Мне очень повезло, что я получил шанс начать все сначала и избежать тех ошибок, которые наделал в первый раз, с Ханной и Мартой.

Знать, что ты снова кому-то нужен, что ты дорог такой привлекательной молодой женщине, как Лорен, — это было просто чудесно, особенно после стольких лет тоскливого прозябания в разводе. Конечно, дети как-то скрашивали эту тоскливую жизнь, но все-таки! Ну ладно, ладно, по возрасту Лорен и правда годится мне в дочки, как не раз отмечали Ханна и Марта. Но благодаря этому я лишь больше ценю счастливую возможность все переиграть. Вдобавок это увеличивает груз моей ответственности: если я хочу увидеть, как Эби и Эва окончат университет, я должен тщательно следить за своим здоровьем. Стейки с жареной картошкой отменяются раз и навсегда!

— Так вот, сидит наш турист около гроба, — продолжал я, — и вдруг крышка приподнимается, и он слышит голос: «Ну что, кончился дождь?». Это так напугало парня, что он завопил, спрыгнул с грузовика на полном ходу и сломал себе ногу.

— Дебил.

— Почему?

— Потому что психовать не надо, — объяснил Сэм.

— Готовы заказать, сэр? — спросил подошедший с блокнотом официант.

— Еще минутку, если можно, — попросил я и снова переключился на меню.

Устриц, конечно, нет; в августе их подавать не положено. Жареные анчоусы, копченый угорь, скат с черным маслом. Этому рыбному ресторану уже добрая сотня лет; я выбрал его отчасти затем, чтобы на Сэма хоть немного повеяло духом Сити, но в основном потому, что после стентирования стараюсь быть поосторожнее. Я остановился на скате, поскольку он все же сытнее остальной рыбы. Без черного масла, разумеется.

Ему было семнадцать, этому мальчугану, а мне — пятьдесят шесть. Он не понимал, что откладывать выбор сейчас значит обрекать себя на дополнительный тяжкий труд в будущем. Вообще-то я не слишком разделял энтузиазм его родителей насчет моей профессии. Нынче все смышленые дети учатся по этой части или идут на курсы переподготовки, а в итоге юристов вокруг столько, что плюнуть некуда. Однако объяснять это меня не просили, и я двинулся дальше.

— Ты можешь пойти на исторический факультет, а потом переквалифицироваться на юриста, — сказал я. — Тогда будет время еще подумать.

Так сейчас делают дети моих коллег, которые выучились на историков, антропологов или специалистов по древнеисландскому, — они поступают на курсы переподготовки, чтобы получить диплом юриста. Что, между прочим, обходится их родителям в кругленькую сумму. Кому это знать, как не мне, ведь на этом настояла и моя собственная дочь Ханна. Странно, как мы снова сошлись все четверо в июне, на ее выпускном. Со дня нашей последней встречи Бев успела поседеть. Она не подстригла свою шевелюру — этакое дитя природы, — и вид у нее был, прямо сказать, диковатый. У Лорен волосы гладкие, как стекло.

— Ну, а если курсы переподготовки тебя не устраивают, можно для начала поработать на подхвате в какой-нибудь юридической фирме, — сказал я Сэму. — Для этого диплом не нужен.

— Типа как в больнице санитаром? — спросил он встревоженно.

— Ну, не совсем, — сказал я.

Сам я рано понял, что пойду в юристы. На ученого я не потянул бы, а преподавать не хотел — так куда же еще? Кроме того, идея зарабатывать себе на хлеб долгими спорами казалась мне вполне привлекательной. Бев говаривала, что если бы меня произвели в рыцари — впрочем, это крайне маловероятно, добавляла она, — на моем гербе пришлось бы нарисовать ослиную ногу.

Когда закончился мой испытательный срок, женщина-юрист еще была редкостью, но ко времени моего развода они заполонили все вокруг. Конечно, из-за детей многие дамы часто переключаются на неполную занятость, но гонорары у них все равно очень приличные, и они с успехом оказывают клиентам мелкие профессиональные услуги. Однако вот в чем штука: в нашем бизнесе нельзя вести крупное дело, не жертвуя ради него всем остальным, а Бев никак не желала это понимать. Порой ты вынужден пахать изо всех сил по нескольку недель кряду, и тут уж никуда не денешься — личную жизнь приходится, фигурально говоря, ставить на паузу.

А Бев всегда была чересчур эмоциональной.

— Что такое «валлийский кролик»? — спросил Сэм.

— Это гренок по‑валлийски с яйцом-пашот.

— А что такое гренок по‑валлийски?

— Гренок с расплавленным сыром, — ответил я. — Вас что, в школе ничему не учат?

Его лицо залилось краской — у меня на глазах она становилась все гуще и гуще. Даже лоб, и тот покраснел.

— Шучу, — сказал я, подумав про себя, что парню не помешало бы слегка оттаять, иначе он далеко не уедет.

Мы познакомились в самый разгар панк-движения на одной вечеринке в колледже, где все неистово скакали под средневековыми сводами, стараясь перещеголять друг дружку — смешно вспомнить, — и Бев, которая училась на историка, стала смеяться надо мной и другими ребятами с юридического, когда мы отплясывали под песню I Fought the Law and the Law Won. Куда они вообще подевались, эти панки? У меня до сих пор хранятся виниловые сорокапятки в лаймово-зеленых и жвачно-розовых обложках: Sex Pistols, Siouxsie and the Banshees, The Clash.

Я огляделся в поисках официанта. Из-за блестящей кремовой краски, панельной облицовки и металлических кувшинчиков с соусом тартар зал смахивал на университетскую столовую. Это впечатление усиливали акварельные карикатуры на государственных деятелей XIX века, а также развешанные по стенам в стеклянных ящиках крикетные биты и рубашки с подписями знаменитых спортсменов.

Мы оба поймали ту короткую волну, когда Оксбридж открылся для плебеев. Мой отец работал управляющим сети рыбных магазинов в Саутпорте, а ее папаша, старый пройдоха, — школьным смотрителем в Луишеме. Это был конец семидесятых, когда в стране царила депрессия; незадолго до того правительство ввело трехдневную рабочую неделю ради экономии электричества, и в старших классах мы делали уроки при свечах. Тогда все выглядело мрачно, и в воздухе пахло апокалипсисом, но вскоре наступили восьмидесятые, и началась глобализация.

Нашему поколению повезло. Перед нами распахнулся весь мир. В последние тридцать лет куча людей, отнюдь не блещущих умом, добилась очень внушительных успехов в самых разных областях. Конечно, для этого им пришлось попотеть, однако даже те, кто не слишком себя утруждали и не отличались честолюбием, далеко обскакали своих родителей. Правда, для этого надо было жить на юге, ну так что ж? Многие из нас взяли ноги в руки и перебрались на юг.

Бев недоумевала, почему бы не нанять на службу вдвое больше юристов за ползарплаты: деньги, мол, все равно выйдут неплохие, зато у людей останется время на что-то другое. Но она просто не понимала, что между работой и личной жизнью нельзя установить идеальное равновесие. Вот в чем вся штука! Нельзя быть собранным и беззаботным одновременно. Либо ты принимаешь правила игры и вкалываешь по четырнадцать часов в день, либо нет. Конечно, какая-то жизнь вне работы есть и у юристов. Но если ты думаешь, что тебе никогда не придется жертвовать вечерами или выходными, ты сильно ошибаешься!

— Знаешь басню про муравья и стрекозу, Сэм? — спросил я.

— Да, — буркнул он. — Отец рассказывал.

— Ну вот, — сказал я. — Видишь? Итак, вернемся к нашему туристу со сломанной ногой.

— Дебил.

Кажется, мы зашли в тупик, но мне пока не хотелось обсуждать самую банальную юридическую проблему — можно ли оправдать съедение юнги.

Мне хотелось объяснить парню, что все дело в отношении. Тут нужны решимость и боевой дух, а может быть, даже отвага. Как у регбиста, который прямо на поле вправляет себе выбитое колено и продолжает игру.

— Какой вид спорта тебе нравится? — спросил я.

— Никакой.

Оно и видно, мелькнуло у меня в голове.

Нашим родителям было проще: уверенность в завтрашнем дне, безработица почти на нуле. Ты не слишком напрягался и получал достаточно. Еще и нормальную пенсию в перспективе! Эх, было времечко… Но теперь все иначе, и я хотел, чтобы Сэм понял это, пока мы не вышли из ресторана. Теперь никто не работает спустя рукава, даже в госсекторе.

Нечего жадничать, говорила Бев; мы родились в стране с бесплатными школами и здравоохранением, дальше тоже все сложилось неплохо, так что давай уедем из Лондона и будем жить в свое удовольствие. Она хотела, чтобы я бросил Сити и работал в провинции — оформлял бы себе потихоньку всякие завещания и сделки с недвижимостью, только она не понимала, что нынче и в мелкой конторе не расслабишься. Все сознают, что к прежней стабильности мы уже не вернемся, а ведь когда-то она была непременным спутником нашей профессии.

Кроме того, в провинции я быстро заскучал бы.

«После какого-то уровня чем больше человек зарабатывает, тем меньше я его уважаю», — заявила Бев. Смешно! «Ну и что это за уровень?» — спросил я. «Комфортной адекватности», — ответила она. Это была наша семейная шутка: когда ее бабка из Кэтфорда хотела выяснить, хватает ли нам денег на еду, она спрашивала: а заработок у вас адекватный для комфорта? В ту пору, когда у нас еще не было детей, мы часто навещали ее по воскресеньям, приезжали на обед или чай.

Слава богу, в Лорен нет ничего общего со старыми хиппи. Уж у нее-то котелок в полном порядке!

Бев решила взвалить все бремя экономического неравноправия, всю вину за тотальную алчность на свои плечи. Как будто так не было испокон веку! Любая нормальная женщина гордилась бы тем, чего мы достигли. Причем без всякого наследства — от наших родных мы и гроша ломаного не получили. А вот у Лорен здоровое чувство самоуважения. Может, это поколенческое.

Развод — малоприятная вещь. Какое там! Даже удивительно: столько лет прошло, а до сих пор саднит. Но жизнь продолжается.

Официант принес большое мясистое крыло ската для меня и маленький подгорелый тостик с сыром для моего спутника.

— Ты уверен, что больше ничего не хочешь? — спросил я. — Фигуру бережешь, что ли?

Он снова залился отчаянным багрянцем.

— Не люблю рыбу, — пробормотал он, с отвращением покосившись на мою тарелку.

— А зря.

Надо мне было угостить его сандвичем в подвальчике Сент-Мэри-ле-Боу, да и дело с концом. Тогда я показал бы ему, как старинные церкви гнездятся между небоскребами Сити, как церковь Рена словно баюкает на сгибе локтя офисный блок. Показал бы статую Правосудия на крыше Олд-Бейли — ту самую, с мечом в правой руке и весами в левой. Наверное, от этого было бы больше толку, чем от такого разговора.

— Ну ладно, — сказал я, — вернемся к нашим туристам.

Он обреченно посмотрел на меня.

— Произошло там, разумеется, следующее. Некто — назовем его туристом номер один — забрался в грузовик первым. Чтобы спрятаться от дождя, он решил залезть в пустой гроб и накрыться крышкой. Потом он услышал, как машина остановилась, чтобы подобрать второго попутчика — о нем мы уже говорили, назовем его туристом номер два, — но не стал вылезать из гроба, поскольку снаружи еще лило вовсю. Затем, спустя некоторое время, дождь пошел на убыль, первый турист сдвинул крышку, и мы знаем, что случилось дальше.

— Ага, второй сломал ногу.

— Так что ты думаешь на этот счет?

— Турист номер два — дебил, — сказал Сэм. — А турист номер один — шизик. В гроб залез!

— Ну и что? Он сказал бы, что это просто разумный поступок. Если у тебя не хватает ума спрятаться от дождя…

— Если уж ему так не хотелось мокнуть, подождал бы крытого грузовика.

— А он вот не подождал, — отрезал я.

Юристы вроде меня — те, что выросли на сериале «Королевский суд», — мечтали специализироваться по уголовному праву. Ха! Теперь мы говорим друг другу, что хотим защищать права человека. Ха и еще раз ха! Конечно, мы растеклись кто куда — в налогообложение, в разрешение споров или коммерческую собственность.

Бев говорила, что юристы похожи на маленьких птичек, которые залетают в разинутую пасть крокодила и вынимают у него из зубов кусочки подгнившего мяса; одно слово — паразиты. Хорошо, что кожа у меня довольно толстая. Нашему брату по‑другому и нельзя. Как там у Шекспира: первым делом перебьем всех законников! Сдается мне, по популярности мы стоим наравне с политиками — недаром каждый второй из нынешних политиков или бывший юрист, или станет им позже.

— Сэм, — сказал я, — по‑моему, здесь нужен более тонкий и взвешенный подход. — Мое терпение понемногу истощалось. — С точки зрения английского закона следует определить, имел ли в нашем случае место деликт, называемый небрежностью. Знаешь, что такое деликт?

— Не-а.

— Это правонарушение, совершенное при отсутствии контракта, влекущего за собой гражданскую юридическую ответственность.

Вид у него был растерянный и подавленный.

— Знаешь, что такое контракт?

— Типа когда о чем-то договариваются?

— Верно, — сказал я чуть устало. — Контракт — это устное или письменное соглашение, имеющее законную силу, и нам обоим, думаю, ясно, что наш турист и водитель грузовика никакого контракта не заключали. Пока все понятно?

Он кивнул.

— Небрежность здесь является деликтом, поскольку стороны ни устно, ни письменно ни о чем не договаривались; они не заключали сделки и не предполагали взаимных расчетов. Так?

Он снова кивнул, хоть и без всякого энтузиазма.

— И в суде, скорее всего, поставили бы такой вопрос: есть ли в данном случае достаточные основания считать, что либо водитель грузовика, либо турист номер один приняли на себя обязанность заботиться о туристе номер два?

Он уперся взглядом в тарелку и начал отдирать от своего тоста маленькие кусочки.

— Ты следишь за моими рассуждениями? — спросил я.

— Вроде да, — промямлил он.

Вроде, подумал я; нет, так не годится.

— Ладно, попробую выразиться яснее. Нам нужно понять, вступили ли участники нашего происшествия в такие взаимоотношения, которые подразумевают обязанность проявлять заботу друг о друге.

— Обязанность проявлять заботу — это как?

— А как по‑твоему?

— Я думал, ее берешь на себя, когда женишься.

— Что?

— Или когда у тебя дети. Ты же должен о них заботиться. Это твоя обязанность.

— Нет. При чем тут это? — Я вздохнул. — Смотри, вот тебе пример. Если я предлагаю кому-то подвезти его на своей машине, это значит, что я беру на себя обязанность проявлять о нем заботу. Понимаешь?

Кивок.

— Я отвечаю за то, что моя машина в исправном состоянии и что я могу вести ее, не нарушая правил. Стало быть, беру на себя обязанность проявлять заботу о своем пассажире. Так?

— Ага.

— Ну и как ты думаешь, обязан шофер грузовика проявлять заботу о тех, кого он подсаживает к себе на дороге?

— Нет, если он не приглашает их сесть. Они же сами просятся.

— Так-так. Значит, вот какова твоя позиция! Если человек сам просит его подвезти, то он действует на свой страх и риск, что бы ни случилось дальше?

— Да.

— В таком случае, ты ссылаешься на принцип Volenti non fit injuria!

— Чего?

Уставился на меня в изумлении, голубые глаза широко раскрыты.

— Согласие потерпевшего устраняет противоправность вреда.

— Да, — сказал он. — То есть нет.

Переломный момент наступил, когда мы добрались до сорока трех. Классический кризис среднего возраста, я полагаю. Двое детей, по кредитам еще платить и платить, а она упорно отказывалась принимать мою карьеру всерьез. «Сейчас не военное время! — говорила она. — У нас нет необходимости так жить». Называла меня отсутствующим домовладельцем. Я, мол, прихожу домой только на заправку, это для меня не дом, а гараж. Хочу и ее с детьми при себе держать, и жить сам по себе; умудряюсь сидеть разом на двух стульях. Она без устали критиковала меня и действовала мне на нервы — не жена, а прямо какая-то пятая колонна.

Никаких разумных предложений она, разумеется, не выдвигала. Что мне было делать — идти в преподаватели? Или в таксисты? Чепуха. Сама она что-то там администрировала по культурной части; однажды в пылу спора я назвал ее работу «развлечением», и это ее, конечно, сильно зацепило. «Я вношу свой вклад! Я сама себя обеспечиваю!» Но что это было, если не развлечение? Она зарабатывала так мало, что всем было бы гораздо проще, если бы она спокойно взяла на себя домашние хлопоты и заботы о детях и ничего больше не требовала, прекратила бы все эти лицемерные рассуждения об одной упряжке и вечной суете, это постоянное нытье. По сравнению с моими гонорарами, она приносила домой сущие гроши. Но она отказывалась бросать работу — это-де все равно что продаться с потрохами на военную службу, и если она это сделает, то потеряет свое право голоса.

Лорен тоже не безвылазно сидит дома; она специалистка по HR, и даже за неполную рабочую неделю ей платят значительно лучше, чем платили Бев. Но у нее нет привычки без устали долбить меня этим по голове — она знает, чья работа важнее. У того, кто больше получает. Это же очевидно!

Пока мы с Сэмом разговаривали, я не забывал то и дело снимать с костяка ската полоски белого мяса. Что-то не слишком она была свежая, эта рыба, но я проголодался и умял почти всю порцию. Однако под конец даже мне стало трудно не замечать аммиачного душка. Мне ли не знать этого запаха — ведь две мои последние дочурки еще не вылезли из пеленок! Я подозвал официанта.

— Она свежая, сэр, — сказал он. — Сегодня утром привезли, у меня на глазах.

Я предложил ему понюхать остатки на моей тарелке, и он послушался.

— Это вам не повредит, — вырвалось у него.

Наступила пауза.

— Хотите, чтобы я вызвал управляющего? — неуверенно предложил официант.

Я глянул на Сэма, который сидел с таким видом, будто его сейчас стошнит, и решил воздержаться от скандала. В конце концов, жара стоит нешуточная, а море от нас далеко. Не стоит, сказал я; хватит с меня рыбы, а вот рогаликов, пожалуйста, принесите. И десертное меню.

Развязка наступила, когда мне предложили партнерство в одной из фирм Магического кругаМагический круг — неформальное общее название пяти ведущих юридических фирм с главными офисами в Лондоне.. Любая другая женщина была бы в восторге, но Бев заявила, что если из-за этого мне придется больше времени проводить на работе, то я должен отказаться. Это, видите ли, будет нерационально. Слыхали? Кто из нас рассуждал нерационально?

Хотя бы дважды в неделю возвращайся домой к восьми, чтобы мы могли вместе ужинать, сказала она; если пообещаешь, я соглашусь и буду тянуть свою лямку по‑прежнему. Так кто из нас рассуждал нерационально? Если тебя зовут в Магический круг, ты просто не можешь давать такие обещания. Какое там дважды — я и одного вечера не мог гарантировать!

— Ты слышал о Магическом круге? — спросил я Сэма, который внимательно изучал десертное меню. К моему изумлению, он радостно встрепенулся.

— Да!

— И что ты о нем знаешь?

— Это самая лучшая организация в мире!

— Что ж, ты на правильном пути, — довольно сказал я, откидываясь на спинку стула. Может, он не такой безнадежный, каким выглядит. — Тебе родители про него рассказали? Или в школе на профориентации?

— Нет, — озадаченно сказал он. — Я у них на дне открытых дверей был, с друзьями.

— На дне открытых дверей?

— Ага. Было здорово. Когда нам будет восемнадцать, мы тоже вступим.

— Не уверен, что это так легко, — сказал я, хотя в моей голове уже забрезжила догадка. — Так что это за день такой?

— У них регулярно бывают дни открытых дверей. В главном помещении в Юстоне.

— У кого — у них?

— Да у Магического круга!

— Погоди-ка минутку, — сказал я. — Что там было, на этом дне открытых дверей?

— Там показывали просто невероятные карточные фокусы, — с энтузиазмом сказал он. — Но даже те, что с монетами, были потрясающие.

Я вздохнул.

Он попытался изобразить какое-то чудо с помощью грязной манжеты своей рубашки и монеты достоинством в полфунта.

— Ладно, ладно, — поспешно сказал я. — Не надо.

Словом, я все-таки вступил в Магический круг, и моя жена бежала с корабля. Я не ожидал, что у нее хватит смелости, но она исчезла. Естественно, принимая предложение, я рассчитывал, что со временем она образумится. «Наверно, для кого-то деньги — это все, — заявила она. — Но тем, у кого есть душа, такой образ жизни противопоказан». Я полагал, что вскоре она вернется, что всем этим рыданиям и попрекам посреди ночи придет конец. Я просто не мог позволить себе принимать эти изматывающие сцены близко к сердцу. Но она и вправду ушла, забрав с собой детей. «Какая разница, — сказала она. — Тебя все равно никогда нет».

Развод — такая дорогая штука, что и подумать страшно, хотел я сказать этому мальчишке. Должен же он вынести с нашего обеда хоть один полезный совет. Иногда на меня накатывает досада: ведь могла же Бев бросить свою дурацкую работу и заняться чем-нибудь более полезным! Например, купила бы недвижимость и сдавала в аренду, как некоторые дамы посмекалистей — скажем, мать Лорен. Тогда мне не надо было бы так пластаться, что даже поле для гольфа всегда оставалось чем-то вроде далекого миража в пустыне.

Теперь она с напарником, который завязывает волосы в хвостик, организует в Норидже какой-то фестиваль. Йога, поэзия — что-то в этом роде. Она всегда любила порассуждать о равновесии и теперь может пять минут простоять на одной ноге с закрытыми глазами. Ну и молодец. А еще ведет курсы по ментальной практике. Вдохнули, выдохнули. С ума сойти, за что нынче умудряются брать деньги!

Отчасти я преуспел на службе в меньшей степени, чем планировалось, потому что в какой-то момент слегка переусердствовал с… кажется, теперь это именуют самолечением. Слава богу, я вовремя остановился — с помощью Лорен. Она работала в нашем HR-отделе, заметила, что происходит, и спасла меня. Стала, можно сказать, моим человеческим ресурсом! Благодаря ее любви я выкарабкался из очень глубокой ямы и за это питаю к ней огромную благодарность.

— Что это еще за «Пятнистый Дик»? — спросил Сэм, отрывая глаза от меню. И даже чуть ухмыльнулся.

— Пудинг с черной смородиной, — кисло сказал я. — Его режут на ломтики и подают с заварным кремом. — На самом деле он не такой противный, как можно предположить по названию, но из моего меню это блюдо ушло навсегда. Клубника, причем без сливок, — и с меня довольно.

Тогда, в спортзале, мне вдруг стало нехорошо. А ну соберись, тряпка, сказал я себе и увеличил наклон на беговой дорожке. За секунду до того, как я упал и отключился, в голове мелькнула мысль: ой-ой, успел ли я сегодня отметиться на службе, а то ведь мне день не оплатят? И, падая — вот поразительно, — вспомнил, что успел.

Лорен видит наше будущее активным и насыщенным — хочет, чтобы мы вчетвером проводили отпуск в путешествиях, как только девочки подрастут. Канатная дорога в джунглях Амазонки, гориллы в кратерах вулканов и тому подобное. Галапагосские острова — это тоже звучало. Мне все чудится, что в ожидании моей кончины она хочет накопить побольше фотографий для семейных альбомов. Она у меня очень предусмотрительная.

Что ж, мне надо сознавать свою ответственность. Надо следить за собой. Диета и физические упражнения! Сердце — оно вроде куска жвачки, сказал мой физиотерапевт; его нужно постоянно жевать и растягивать, иначе оно превращается в твердый неэластичный комок.

— Так можно ли было считать полученную травму обоснованно предсказуемой? — спросил я, с усилием возвращаясь к нашему примеру. — Как ты думаешь, Сэм?

Главное в нашем деле — въедливость. Если он хочет стать юристом, пусть сразу к этому привыкает.

— Если говорить о водителе грузовика, то нет, — продолжал я. — Водитель сидел в сухой теплой кабине и не мог с достаточными основаниями предсказать, что турист, которого он подобрал, залезет в гроб. Ты согласен?

— Ага, — сказал Сэм.

В наши дни юристы обычно женятся на людях примерно своего круга и обе стороны знают, на что идут. Бев не знала, на что шла, ей не были известны условия сделки, и это, я полагаю, было моей ошибкой — пытаться заставить ее жить той жизнью, на которую она не подписывалась.

— Ну так как же, Сэм, имелись ли у туриста номер один достаточные основания для того, чтобы предсказать возможную травму туриста номер два? — подстегнул его я. — Это положение можно защищать с высокой вероятностью успеха. Восстать из гроба и спросить, кончился ли дождь, — да, у большинства людей возникла бы мысль, что таким поступком они могут вызвать у других испуг, чреватый печальными последствиями.

— Да, — неожиданно сказал мальчишка. — Если кто и виноват, то первый турист. Он типа… не подумал. Не поставил себя на чужое место.

— А, недостаток воображения. Но это ведь не карается законом, — сказал я. — Хотя некоторые, наверное, рады были бы ввести такую статью.

— Он думал только о себе.

— Это не преступление.

— Но он вел себя как придурок!

— И это тоже.

Сейчас мне никак нельзя сбавлять обороты. Ханна тоже хочет стать юристом и собирается на курсы переподготовки, Марта идет в магистратуру по психологии, а расплачиваться за все это будет не кто иной, как ваш покорный. Не говоря уж о тех солидных задатках, которые они рано или поздно потребуют с меня на обзаведение своим жильем. Естественно, Лорен вполне справедливо полагает, что я не обделю Эби и Эву, по сравнению с их сестрами, так что в обозримом будущем мне нечего надеяться на отдых.

К сожалению, карьерный рост не гарантирует снижения рабочей нагрузки. Недавно мне ясно дали понять, что я не могу рассчитывать на сохранение стабильной зарплаты. Впрочем, она сохранится, если… Ах, это «если»! Если я посвящу несколько ближайших лет запуску дубайского филиала. А еще ходят слухи о том, что мы все перейдем от уравниловки с учетом стажа на выплаты по заслугам — так называемый принцип «как потопаешь, так и полопаешь». На нынешнем этапе мне это ничего хорошего не сулит, а стало быть, надо живехонько соглашаться на сделанное предложение, пока оно еще в силе.

Должен признаться, без колебаний тут все же не обошлось. Когда я летал в Дубай консультировать нашего тамошнего представителя Расселла Маккая, у меня сложилось стойкое впечатление, что он малость свихнулся. Зарабатывает там на образование для детей — сам вырос на социальной ипотеке, а сыновей пристроил в Итон. Тарахтел без умолку, мне словечка не давал вставить. Наедине со своими мыслями, а все остальное до лампочки — так мне показалось.

Аэропорт в Дубае колоссальный, народ там кишмя кишел, хотя прилетел я в три ночи. А эти их широченные магистрали и гигантские эстакады! Опоры у эстакад вычурные, разукрашенные. И все новенькое. Будто какое-то ненастоящее — я так толком и не привык.

Но я стреляный воробей. Раз надо, значит надо. Максимально ответственные правовые решения в любом часовом поясе — вот наш девиз, и Дубай, очевидно, ключ к этой стратегии. Ведь именно здесь, на своей границе, Ближний Восток решил вести дела с Западом.

Конечно, скайп отчасти выручает. Можете хоть каждый вечер звонить детишкам и читать им с экрана сказку на ночь, сказал мне Расселл, — а это уже кое-что. Лорен хочет остаться в Патни, поближе к матери и чтобы не бросать работу. А в отпуск и на праздники будут меня навещать — только, конечно, не с мая по октябрь, когда там сорок пять — пятьдесят в тени и даже море такое горячее, что нельзя купаться.

По выходным я штудирую законы шариата, мурабахуМурабаха — разновидность торгового соглашения в мусульманских странах. и все прочие уловки, позволяющие избежать прямого лихоимства. Вот уж действительно, умеют ребята и рыбку съесть, и косточкой не подавиться!

Заодно мне не придется платить налоги, так что два года там сойдут за четыре дома. Конечно, в том случае, если меня не лишат стабильной зарплаты.

С одной стороны, мне хочется, чтобы моя жена с детьми переехала в Дубай вместе со мной, но я вряд ли сумею ее уговорить. Лорен — она у меня такая. Если уж что решила, ее не собьешь.

Как-то на днях она заметила, что там я смогу и почитать на досуге, одолеть все те великие романы, на которые у меня здесь не хватает времени, вроде «Войны и мира» или «Моби Дика». А если мое сердце не выкинет еще какой-нибудь фокус, успею вернуться задолго до своего шестидесятилетия, как следует к нему подготовлюсь и уж тогда-то закачу такой пир!

— Ну так к чему же мы пришли? — спросил я, подчистив остатки своей клубники. — Каков твой вердикт, Сэм?

— Виновен, — сказал Сэм, дожевывая рулетик с вареньем.

— Слово «виновен» обычно употребляют в уголовном праве, — сказал я. — Ну да ладно. Думаю, нам удалось установить, что имело место бесспорное проявление небрежности со стороны туриста номер один, верно?

— Определенно. — Он встретил мой взгляд и расплылся в ухмылке, предвкушая конец своего испытания. — Спасибо за угощение, — добавил он.

— Не за что, — ответил я, жестом подзывая официанта.

Мне тоже не сиделось на месте. В половине третьего в пабе «Крачт фрайарз» у меня была назначена встреча с одним нашим клиентом, приезжим юристом из болгарской компании по водоснабжению, и если я хотел на нее успеть, надо было торопиться.

— Ну что ж, — сказал я на улице, пожимая ему руку, — желаю тебе удачи во всем.

— И вам того же! — откликнулся он с очередной широкой улыбкой. Я заметил у него на галстуке следы варенья.

Озираясь в поисках такси, я снова увидел, как Сэм шагает прочь по залитому солнцем тротуару, и не сразу понял, зачем он поднял руки к подбородку. Но тут он сорвал с себя галстук и сунул его в карман. Я подумал, что не завидую его родителям. Он передернул плечами, слегка взбрыкнул, точно козленок или ягненок, и пустился бегом. Не знаю уж, куда его понесло: он направлялся совсем не туда, откуда пришел. Однако меня удивила его скорость: он прямо-таки летел по Чипсайду. Никогда не догадался бы, что в нем столько энергии. Потом у меня зазудел смартфон, а когда я снова поднял взгляд, он уже исчез — по всей видимости, свернул на Брэд-стрит.