T

В сентябре 1933 года на газетные прилавки по всей Америке ложится первый номер Esquire, напечатанный тиражом 100 000 экземпляров.

За 50 центов журнал предлагает окунуться в мир «успешных джентельменов». На обложке заявлены темы: «литература», «спорт», «юмор», «мода», «искусство», «комиксы».

За следующие пять лет корреспонденты Esquire, в число которых входят писатели, Нобелевские лауреаты — лучшие умы поколения, от Хемингуэя до Фицджеральда, — станут своими повсюду — от кабинетов политиков до гостиных звезд Голливуда, а тираж вырастет до полутора миллионов экземпляров.

В сентябре 2020 года бренду исполняется 87 лет — за этот без малого век Эски, круглолицый талисман издания, и его читатели узнавали из первых рук о событиях, навсегда изменивших мир.

Продолжая традицию, начатую русским изданием в 2015 году, в юбилейном номере мы вспоминаем лучшие материалы Esquire с момента его основания.

На следующих страницах мы предлагаем ознакомиться с ними.

1

9

3

0

-

Е

Арнольд Гингрич, соучредитель и первый главный редактор Esquire, познакомился с Эрнестом Хемингуэем в книжной лавке. Знакомство переросло в многолетнее сотрудничество: Хемингуэй публиковался в журнале с первого номера — писал об охоте, рыбалке или о боксе. Один из его текстов, написанных в Esquire, через 20 лет превратится в повесть «Старик и море» и принесет автору сначала Пулитцеровскую, а затем и Нобелевскую премию. Хемингуэй, Фицджеральд, Стейнбек, Фолкнер — Арнольд Гингрич, которому на момент выхода первого номера Esquire не было и тридцати, собирает в журнале целую плеяду блестящих авторов. Между тем мир, одержимый новыми модными идеологиями, коммунизмом и фашизмом, неуклонно движется к самой разрушительной войне в истории, которую позже назовут Второй мировой.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд, автор «Великого Гэтсби», чей пик славы к началу 1930-х уже остался позади (он вновь станет популярным после смерти в 1940-м), признается со страниц Esquire, что чувствует себя сломленным, и ищет способ справиться с депрессией и забвением:

«Лет десять назад жизнь во многом была делом личным. От меня требовалось соблюдать баланс между ощущением бесполезности от всего, что я делаю, и пониманием того, что надо продолжать бороться; убежденностью в неизбежности неудачи и стремлением „преуспеть“. Если я сам списывал эти терзания на обычные проблемы — бытовые, профессиональные и личные, — то мое эго продолжало парить стрелой, пущенной из небытия в небытие с такой силой, что только гравитации было подвластно опустить ее наконец на землю. На протяжении семнадцати лет, за исключением одного года, когда я позволил себе бездельничать, жизнь повторяла саму себя: рутина день за днем и надежда, что завтра будет лучше. Мне тяжело жилось, но я повторял себе: „К сорока девяти у меня все будет в порядке“. Для человека, прожившего такую жизнь, это было пределом мечтаний. И теперь, когда до сорока девяти еще десять лет, я понимаю, что сломался преждевременно...»

Из материала The Crack-up, февраль 1936 года

Записал: F. Scott Fitzgerald

1930194019501960197019801990

Эрнест Хемингуэй пишет очерки — из Африки, из Испании, с Кубы. Однажды он сообщает, что случайно прострелил себе ногу, пытаясь убить акулу:

«Ваш покорный слуга загарпунил морского хищника и, крепко держа гарпун, выстрелил ему в голову из кольта 22-го калибра. В поднявшейся суете Дос перебрался на нос лодки, чтобы сделать пару снимков, пока ваш покорный слуга дожидался момента, чтобы совершить еще один выстрел, намереваясь прервать мучения акулы и затащить ее на палубу, мы планировали отвезти ее на берег и срезать плавники, но в этот момент гарпун с громким треском сломался и саданул вашего покорного слугу по правой руке, и мгновением позже, устремив свой взор вниз, ваш покорный слуга заметил, что прострелил себе левую ногу.

„Вот же гулящая женщина! — воскликнул ваш покорный слуга. — Я ранен!“ Боли не было, лишь небольшое отверстие на три дюйма ниже колена, еще одна рваная рана толщиной с большой палец».

Из материала On Being Shot Again, июнь 1935 года

Записал: Ernest Hemingway

В Европе тем временем поднимает голову новая сила — нацистская Германия. У Гитлера немало сторонников — и в Германии, и в соседних странах. Война еще далеко, и о новом режиме появляются самые разные мнения. Бывший министр иностранных дел кайзеровской Германии, барон Рихард фон Кюльман, убеждает читателей Esquire, что нацисты преследуют самые светлые намерения и не собираются развязывать войну:

Из материала Two Opposing Views of Germany, февраль 1934 года

Записал: Richard Von Kuhlman

«Начиная от династии Гогенцоллернов, через поколения магнатов, профессоров и инженеров, священников и рабочих, учителей и студентов, вся нация была охвачена волной энтузиазма, на которой, мы верили, она придет в будущее, полное гордости и счастья для них самих и для их любимой страны. Они маршируют и поют, и это создает у неосведомленного наблюдателя ощущение, что они охвачены милитаристскими настроениями. Но это ощущение в корне неверно. Германия не забыла уроки Первой мировой. Страна, потерявшая два миллиона здоровых мужчин в этой войне и вынужденная поддерживать вдвое больше калек и инвалидов до сих пор, едва ли позабудет этот ужасный опыт. От Адольфа Гитлера до обычного прохожего — вы не найдете в Германии никого, кто не был бы уверен: поддержание мира имеет важнейшее значение для восстановления экономики Германии».

Ему оппонирует немецкий писатель Томас Манн — в провокационно озаглавленном эссе об Адольфе Гитлере («Этот человек — мой брат») Манн критикует Гитлера, но обнаруживает в нем одержимость и даже одухотворенность, свойственную настоящему художнику:

«Мы не поддерживаем ужасные жертвы, которые сама природа этого человека считает необходимыми. Он выбрал своим инструментом политику — при наличии, как мы знаем, и других способностей, — а политика всегда усиливает производимый человеком эффект. Тем хуже для всех нас, тем хуже для современной Европы, очарованной Гитлером, для которой он — всепобеждающий герой, и где — к счастью или к сожалению — все, что ни происходит, записывают на его счет, и он без всяких затруднений переходит от одного триумфа к другому».

Из материала That Man is My Brother, март 1939 года

Записал: Thomas Mann

1

9

4

0

-

Е

В 1940-х Esquire становится подчеркнуто легкомысленным, на его страницах — красивые женщины, литература, джаз, модные рестораны и — реже — политическая сатира. Редакцию, кажется, не смущает даже Вторая мировая война, в которую Америка вступает 7 декабря 1941 года в ответ на бомбардировку Перл-Харбора японцами. В репортажах с фронта война представляется опасным, но увлекательным приключением. Свой вклад в борьбу с врагом Esquire вносит, становясь главным поставщиком на фронт пинап-постеров: плакаты с девушками, вкладываемые в каждый номер журнала, украшают штабы, казармы и кабины бомбардировщиков американской армии. «Наши бравые парни готовы биться до последней капли «Эсквайра», — шутят со сцены стендап-комики. Такая слава приносит редакции как выгоду, так и проблемы. С одной стороны, выпускать цветной журнал в военное время — немыслимая роскошь, но Esquire добивается от военной администрации признания пинапа стратегически важным видом искусства — в конце концов, от него напрямую зависит боевой дух солдат. С другой стороны, журнал становится настолько популярным, что поборники нравственности пытаются запретить его рассылку по почте. После долгих разбирательств редакция выигрывает суд.

«Я увидел в воздухе торпедоносец — мне показалось, это был TBD (Douglas TBD, американский палубный торпедоносец. — Esquire), — он направлялся прямо к линкорам. Под его фюзеляжем блеснула торпеда — это меня слегка удивило, но через мгновение он сбросил ее, и в этот момент у меня екнуло сердце. Снаряд ударил в борт корабля, подняв высоченный, вдвое выше самого линкора, столб воды. На секунду я испытал то же чувство, что переживаешь во время просмотра триллера, — это было захватывающее зрелище. Только все происходило на самом деле».

Конечно, плакатами дело не ограничивается. Лейтенант флота, выживший в Перл-Харборе, лежа на койке в госпитале, записывает для Esquire свои воспоминания:

<..> «Я никогда не раздумывал о том, что напишу в завещании, пока не почувствовал, как острые осколки ударяют мне в ногу — в районе колена и лодыжки — так, словно это были не небольшие куски стали, а кувалда. Я устоял только потому, что держался за дверной проем. Я разродился потоком трехэтажной брани, весьма неуместной для воскресного утра, сообщая моим сослуживцам, что такой-разэдакий повредил мою такую-разэдакую ногу. Мое колено переместилось примерно на восемь дюймов от того места, где должно было находиться, застыв под довольно поразительным углом, а сама нога будто упала в обморок и совсем не слушалась. Впрочем, стоит признать — война не заканчивается из-за сломанной ноги, так что я оперся на здоровую и отправился наводить зенитное орудие».

Из материала My Crew at Pearl Harbor, март 1943 года

Записал: лейтенант J. K. Taussig, Jr.

Американские пилоты пересказывают читателям журнала детали воздушного боя с японцами (считалось, что японцы — плохие летчики: у них плохое зрение).

«Воздушный бой подходил к концу. Американский Grumman Wildcat и японский Mitsubishi-00 («Зеро») сходились в «ножницы». Матросы, наблюдавшие за сражением с палубы эскадренного миноносца у побережья Новой Гвинеи, трижды задерживали дыхание: «Зеро» трижды лоб в лоб сходился в «Грумманом», но каждый раз японец тянул штурвал на себя и уходил выше. Наконец американскому пилоту удалось сесть своему противнику на хвост, очередь из 50-калиберного пулемета пробила бак японского истребителя и превратила «Зеро» в огненный шар. «Японец упустил возможность столкнуться с „Грумманом“ лоб в лоб, — произнес американский офицер. — Хотел бы я, чтобы все американцы, напуганные легендами о японских пилотах-камикадзе, увидели этот бой».

Из материала Why Jap Pilots Take a Beating, июнь 1944 года

Записал: Joseph Wechsberg

Звезды Голливуда, которым временно пришлось перевоплотиться в военных пропагандистов, делятся с читателями Esquire историями с фронтовых концертов. Комик Боб Хоуп, знаменитый ведущий оскаровских церемоний, развлекает солдат союзников по всей Европе:

«Как-то вечером Хоуп и его команда беседовали с британским офицером — на его теле была ужасная рана от зенитного снаряда. Англичанин рассказывал, что они потеряли 8000 человек в тунисской кампании, но он никогда не слышал, чтобы кто-то из подданных королевы кричал от боли. „Они просили у нас автографы, — вспоминал Хоуп. — Боже правый, это мы должны просить автографы у них!“ Хоуп и его команда обедали с Эйзенхауэром (генерал американской армии, впоследствии президент США. — Esquire). Провели несколько дней с Дулиттлом (Джеймс Дулиттл, американский летчик, генерал-майор, герой США. — Esquire). На Сицилии они встретились с генералом Паттоном, остановившимся в летнем дворце короля Виктора Эммануила: старый вояка примерял трофейные каски и показывал сувениры, которые собирался отвезти домой и подарить своим племянникам. На Сицилии команда Хоупа дала свой самый большой концерт — они выступали перед 19 тысячами солдат, только что вернувшимися с передовой, пока небо над ними патрулировали истребители».


Из материала Where There’s Life, январь 1944 года

Записал: Sidney Caroll

На войне работают почти все голливудские звезды — а Esquire публикует репортажи о военных радиостанциях, где любимые песни заказывают летчики-истребители.

Из материала Jack Benny Over Berlin, декабрь 1943 года

Записал: John Reddy

«Список актеров и актрис, работающих на радио в эти дни, можно читать как свежий номер голливудского издания Who’s Who: Кларк Гейбл, Марлен Дитрих, Гэри Купер, Кэри Грант и многие другие — целая плеяда звезд, на которых не хватило бы денег и у самого богатого спонсора. Эдвард Арнольд (популярный в 1940-х американский актер. — Esquire) ведет прямую радиотрансляцию: „Мы не собираемся тебе ничего впаривать, братишка. Просто разнеси на куски какую-нибудь „Штуку“ или „Мицубиси“ и черкани нам письмецо — какую песню ты хотел бы услышать“. Мальчишки собирают обломки сбитых немецких и японских самолетов с тем же рвением, с каким до войны коллекционировали марки. Отдел почты на радиостанции выглядит как нацистский аэродром, по которому прошелся бомбардировщик».

К концу войны корреспонденты Esquire оказываются везде — от богом забытых тихоокеанских островов, где изучают культурное влияние американского флота на местных дикарей...

Из материала The White Man Cometh, август 1945 года

Записал: Sidney Caroll

«Я прибыл на атолл в шестистах милях от края света. Инженеры союзников построили здесь взлетную полосу, которая использовалась ВВС как пересадочная станция между двумя важными точками на карте войны. На одном из островов я познакомился с А-Фу, самоанцем китайского происхождения, держащим здесь магазинчик. Он обрадовался, встретив американца, заявил, что обожает английский язык, хотя ему редко выпадает шанс на нем поговорить. Мы сели выпить по чашечке чая и побеседовать, потом А-Фу позвал трех своих дочерей и познакомил нас. «Я назвал их американскими именами», — похвастался он. Я записал их «американские имена», а затем попросил моего собеседника проверить, правильно ли. Его дочерей звали «Безмерно» (Immencely), «Радостная» (Jolly), «Дар» (Donation).

...до Будапешта, еще не оправившегося от пережитых артобстрелов и бомбежек, — но и среди руин там кипит ночная жизнь. Пятиминутный путеводитель по кафе и клубам становится интереснее, если война в окрестностях закончилась будто пять минут назад:

«Официанты популярного заведения Casanova Kavehaz, расположенного на улице Kossuth Lajos, охотнее предложат вам блондинку, чем бутылку токайского вина. Привлекательные девушки-бармены восхищают посетителей своим непрофессионализмом. Некоторые (немногие) девушки в кафе занимаются любовью за деньги. Но почти невозможно отличить профессионалок среди девушек, которые пришли в Kavehaz в поисках приключений на одну ночь».

Из материала Paris of the Balkans, август 1948 года

Записал: R. Michael

С неменьшим восторгом Esquire пишет о джазе: Дюка Эллингтона на страницах журнала превозносят почти так же, как генерала Паттона:

«В конце концов Эллингтон признает: существует пусть небольшая, но вполне реальная возможность обрести бессмертие через искусство. «Это так, — говорит он. — История знает множество прекрасных песен и серьезных композиций, которые звучали на каждом углу, пока не были забыты. Возможно, существовало куда больше гениальных композиторов, Бахов, Бетховенов, Брамсов, но мы никогда о них не узнаем. Их музыка была утеряна. Лет через двести люди могут и не вспомнить меня. Но шанс на бессмертие есть. Как и в игре в кости есть шанс выбросить пять шестерок подряд».

Из материала The Diligent Duke of Ellington, август 1946 года

Записал: Harry Hess

1

9

5

0

-

Е

В 1950-е журнал Esquire вместе со всей Америкой наблюдает рождение нового, послевоенного мира — той реальности, в которой мы жили до недавних пор: мира всесильного Голливуда, всепроникающей рекламы и молодежных субкультур. Происходящее комментируют со страниц журнала пророки этого поколения: голливудские звезды, битники, философы-экзистенциалисты и иконы феминизма.

Намерения и настроения своего поколения по просьбе Esquire комментирует Джек Керуак, один из главных писателей эпохи:

«Бит-поколение — это видение, которое нам с Джоном Холмсом (писатель, автор «Марш!» — первого романа поколения битников. — Esquire), а также Алленом Гинзбергом явилось еще в конце 1940-х. Поколение безумных, просвещенных бунтарей, внезапно воспрявших и отправившихся колесить по всей Америке; любопытных, не знающих покоя и путешествующих автостопом, блаженных оборванцев. Видение, навеянное словом Beat и тем, как оно звучало на Таймс-сквер и в Виллидж, в других городах и пригородах послевоенной Америки — beat («бить», «побитый». — Esquire) — в смысле «упавшие», «выбитые из колеи», но полные убеждений. Слово «битник» никогда не имело значения «несовершеннолетний правонарушитель». Оно означало «личность со своим взглядом на духовность; личность, поневоле ставшая одиночкой. Герои подполья, нашедшие в себе силы отвернуться от „машины свободы“ Запада, употребляющие наркотики, ищущие озарения, испытывающие „расстройство чувств“ (отсылка к поэту Артюру Рембо. — Esquire), говорящие на странном языке, бедные и веселые, предсказывающие будущее американской культуры».

Из материала The Philosophy of the Beat Generation, март 1958 года

Записал: Jack Kerouac

Ему вторит Альбер Камю, идол разочарованной французской молодежи: его путеводитель по Алжиру неожиданно превращается сначала в меланхолическое рассуждение о молодости, а затем и вовсе в философское эссе:

«Признак молодости — очаровательное стремление стать счастливым, не заплатив за это горькую цену. Но прежде всего — это жадное желание жить, которое молодежь так легко растрачивает. В Белкорте, как и в Баб-эль-Уэде, женятся рано. Рано выходят на работу, и к десяти годам у мальчишек уже жизненный опыт взрослого мужчины. К тридцати годам местные уже разыграли все свои карты, они спокойно ожидают своего конца в окружении жен и детей. Их счастье было коротким и беспощадным — так же, как их жизнь. Эти люди рождаются в стране, которая отбирает все, что успела дать. И короткая жизнь наполняется великими страстями. Здесь жизнь не строят, ее прожигают. Поэтому никто не задумывается о созерцании или о том, чтобы стать лучше»

Из материала The Spirit of Algiers, декабрь 1953 года

Записал: Albert Camus

В 1955-м погибает Джеймс Дин, к тому моменту превратившийся в первую икону контркультуры. О нем и о поколении молодых бунтарей, которое он вдохновил, пишет для Esquire известный американский литератор Джон Дос Пассос:

«Холлистер, Калифорния. Свора байкеров прибыла сегодня в этот тихий калифорнийский городок: они колотили окна, сбивали дорожные знаки, устраивали погромы в барах, и испуганные местные жители попрятались по домам. «Я очень серьезный и впечатлительный маленький дьявол, — журналы цитируют Джеймса Дина. — Настолько неловкий и напряженный, что не понимаю, как люди могут находиться со мной в одной комнате. Я бы сам себя не вынес». Подростки одобряют: «Все, что он говорил, круто». Дайтона-Бич, Флорида: В город прибыли бойцы национальной гвардии, чтобы помочь полиции подавить бунт подростков. Бунтари не обращают внимания на требования властей и громят бизнес-квартал, расположенный неподалеку от пляжа, в течение четырех часов. Погромы начались после того, как полицейские запретили устраивать здесь гонки. Но вместо того чтобы разойтись, бунтари порезали шины на двух полицейских машинах и начали бросать в них камнями. По-видимому, они считают, что одного подростка задержали, и скандируют: «Отпустите его! Отпустите его!».

Из материала The Death of James Dean, октябрь 1958 года

Записал: John Dos Passos

Голливуд тоже меняется. Хамфри Богарт, звезда «Касабланки», идеал мужественности 1940-х, еще бодрится — корреспондент Esquire встречает его в зените славы, — но, кажется, понимает, что его время постепенно уходит. Он умрет в 1957-м, всего на два года позже Джеймса Дина:

«Своим друзьям, которые полагают, что экспрессивность Богарта может выйти ему боком, актер отвечает: „Если пресса правильно пишет ваше имя и вас не обвиняют в употреблении наркотиков или изнасилованиях, — все в порядке. Единственное, за что меня можно критиковать, так это за поступки, которые я совершал, когда был пьян. Но это поступки, которые совершают все выпившие мужчины. О моих так называемых выходках, устроенных в моменты стресса, писали многое — но я всегда придерживался мнения, что это все не имеет значения“. Но на самом деле это имеет значение, потому что влияет на восприятие зрителем образа Богарта на экране. Актер редко выходит из роли — будь то в кино или в жизни».


Из материала Follow That Man in the Trench Coat!, май 1955 года

Записал: George Frazier

Esquire увлечен восходящими звездами: критики в восторге от подающей большие надежды актрисы Одри Хепберн. Считается, что она смогла полностью поменять взгляд на женственность:

«Мисс Одри Хепберн — настоящее чудо. Пикантное сочетание наивности и утонченности, воспитанности и наглости, сдержанности и страстности. Она, как маленькая принцесса, выскользнувшая ночью из кровати и босиком пробежавшая по лестнице, разрешившая себе сегодня быть непослушной. Она сбегает из дворца на свидание — а на обратном пути делает королеве вежливый реверанс и убегает обратно в постель. За шесть лет в кино она достигла пика славы, присущее ей уникальное очарование нимфетки называют не иначе как «волшебным». Хепберн выстроила свой образ на принципах, противоположных тем, что использовали Мэрилин Монро, Джина Лоллобриджида, София Лорен и Джейн Мэнсфилд. Одри играет на чувствах, а не на привлекательной внешности. Хепберн заставила циника Билли Уайлдера произнести меланхоличное пророчество: «Эта девушка одной левой отправит большой бюст в прошлое».

Из материала The Clarification of Audrey Hepburn, август 1957 года

Записал: Robert W. Marks

Симона де Бовуар, одна из основоположниц феминизма, анализирует для Esquire феномен Брижит Бардо — и, начав с образа самой Брижит, заканчивает рассуждением о феномене женственности и природе любви:

«Во Франции по-прежнему большое внимание уделяется зависимости женщин от мужчин. Американцы, чье общество на самом деле далеко от равенства полов, что не мешает им продвигать эту теорию, не увидели ничего скандального в эмансипации, которую символизировала Брижит Бардо. Но именно ее откровенность волнует публику, и это радует американцев. „Я хочу, чтобы мы оставили лицемерие в разговорах о любви“, — говорит Бардо. Развенчание любви и эротики, снятие с них ярлыков запретного будет иметь куда более широкие последствия, чем можно представить. Как только вы развенчиваете один миф — опасность нависает над всеми прочими. Искренний взгляд, каким бы кратким он ни был, — это огонь, который способен превратить в пепел шоры, скрывающие реальность. Дети спрашивают: „Почему это так, а это не так?“ И взрослые велят им помалкивать. Взгляд Брижит, ее улыбка заставляют задуматься: „А почему бы и нет?“ Собирается ли общество молчать в ответ на вопросы, которые она подняла без слов? Возможно, спровоцированное ею волнение утихнет, но процесс уже не остановить».

Из материала Brigitte Bardot and the Lolita Syndrome, август 1959 года

Записали: Simone De Beauvoir, Bernard Fretchman

Еще одна новая звезда — молодой режиссер по имени Стэнли Кубрик. Много позже он снимет «Космическую одиссею 2001 года», «Заводной апельсин», «Сияние», но пока ему всего двадцать девять, и кинокритики со страниц Esquire прочат ему большое будущее:

«Над Голливудом всходит новая звезда, и это не спортивный юноша с волной черных волос, не девушка с выдающимися грудью, бедрами и тончайшей талией; он не играет, не поет, не позирует для модных съемок. Это феномен по имени Стэнли Кубрик, серьезный, небрежно одетый молодой человек с взъерошенными волосами, за плечами у которого уже четыре законченных полнометражных фильма. Его работа «Пути славы» позволила ему занять место среди выдающихся режиссеров, таких как Джон Хьюстон, Джордж Стивенс и Элиа Казан. После его предыдущей работы, фильма «Убийство», Time отозвался о нем так: «27-летний режиссер и сценарист Стэнли Кубрик в своем третьем полнометражном фильме показывает больше смелости в работе с диалогами и камерой, чем весь Голливуд с тех пор, как его покинул Орсон Уэллс».

Из материала Tell Me, Who is Kubrick?, июль 1958 года

Записал: Hollis Alpert

Тем временем сам Орсон Уэллс, когда-то «Гражданином Кейном» давший начало авторскому кино, впадает в меланхолию, разочаровывается в киноиндустрии и в своей колонке для Esquire ругает Голливуд:

Из материала Twilight in the Smog, март 1959 года

Записал: Orson Welles

«Раньше было легко ненавидеть Голливуд. Для меня это никогда не составляло труда. Но это было давно. Не думаю, что характер кого-то из нас с тех пор стал мягче, но мы уже не так молоды, и наши чувства друг к другу уже едва ли полны той страсти, что прежде. С одной стороны, я больше не живу там. Раньше подобное заявление было не более чем кокетством, но сейчас это факт. Я всегда с некоторой меланхолией называл себя лишь туристом в этом мире, временным работником. В этом самообмане нет ничего оригинального. Добрая половина обитателей мира кино, включая самых старых его жителей, поддерживают свой дух с помощью той же уловки. Люди покупают дома и проводят в них по полжизни, так и не распаковав всех чемоданов. Однако сейчас я могу с уверенностью заявить — я один из тех, кто покинул этот мир. Я выбрал свободу — и с тех пор прошло немало времени. Сегодня, если я и решу вернуться за хромированный занавес, я никогда не сделаю этого без обратного билета во внешний мир. Кроме того, я очень осторожен в своих намерениях где-либо осесть. Что важно. В этом своеобразном климате каждый ожидает, что получит больше, о чем мог мечтать. Голливуд — то место, в котором молодому человеку не стоит проваливаться во власть сладкой дремоты. Иначе, когда он проснется, ему уже стукнет шестьдесят пять».

1

9

6

0

-

Е

1960-е становятся временем «новой журналистики» — острой, подчеркнуто субъективной и литературной. Esquire в авангарде — новый главный редактор Гарольд Хейз превращает журнал в один из самых важных в стране. Новая команда балансирует на грани эксперимента и провокации. Война во Вьетнаме, Голливуд, университетские кампусы с бунтующими студентами, предвыборный штаб будущего президента Кеннеди, самые модные литературные гостиные — у журнала везде свои корреспонденты. Освещать уличные протесты в Чикаго для Esquire отправляются сразу три популярных писателя: легенда контр­культуры Уильям Берроуз, классик французского андеграунда Жан Жене и автор сценария «Доктора Стрейнджлава» битник Терри Саузерн.

Берроуз, обычно равнодушный к политике, в этой поездке впервые начинает интересоваться молодежным протестом и под впечатлением от уличных драк молодежи с полицией призывает выбрать следующим президентом США огромного гамадрила:

«Агрессивная южная обезьяна — взгляд светится лютой злобой — сражалась за вас насмерть в полных опасности саваннах Африки 500 000 лет назад. Если бы не эта обезьяна, вы бы сейчас не жили в великом городе, в великой стране Америке и не растили своих детей в мире и благоденствии. Кому же представлять наше гордое обезьянье наследие, как не Гомеру Гамадрилу, который сам потомок этого славного рода? Кто еще может восстановить в стране дух истинного консерватизма, которым проникнуто любое человеческое решение? Какой кандидат более достоин высшей власти в наше тревожное время, когда великой республике угрожают внешние и внутренние враги? Нет, кандидат может быть только один — Совершенный Гамадрил, ваш будущий президент».

Из материала The Coming of the Purple Better One, ноябрь 1968 года

Записал: William Burroughs

Пока Уильям Берроуз уворачивается от полицейских дубинок, отец-основатель психоделической культуры Тимоти Лири рассказывает Esquire, как знакомил лидеров бит-поколения (и Америку) с диссоциативами:

«Когда я вошел в кабинет, Фрэнк сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и загадочно ухмылялся. Перед ним, напоминая средневековых отшельников, стояли Аллен и Питер, оба совершенно голые. Я понял, что они тоже ждут какого-то масштабного события, но для этого требовалось, чтобы кто-нибудь начал действовать — нужна была революция. Когда я вошел, Аллен Гинзберг надел очки, уставился на меня и воздел палец к небу. «Аллен, как дела?» Взгляд Аллена сиял праведным огнем; Аллен поманил меня пальцем: «Я — мессия! Я явился проповедовать миру любовь! Мы будем бродить по улицам и отучим людей ненавидеть. Почему бы этим не заняться мне? Я объявляю свою наготу первым актом революции против поругания человеческого образа!».

Из материала In the Beginning, Leary Turned on Ginsberg and Saw That It Was Good... And Then Leary and Ginsberg Decided to Turn On the World, июль 1968 года

Записал: Timothy Leary

Федерико Феллини тем временем жалуется на жизнь:

«Каждый раз, когда я пересказываю какой-нибудь случай из времен моей богемной юности, я начинаю стесняться. Может быть, я слишком часто это делал, может быть, дело в моей плохой репутации, но факт – мне никто не верит. В последние несколько лет за мной по какой-то загадочной причине закрепилась слава закоренелого лжеца и сказочника. Один известный киновед, который сейчас пишет книгу, посвященную моей карьере, решил собрать все когда-либо опубликованные сведения о моей жизни той поры, когда я только переехал в Рим. Все эти тексты он попросил проверить на достоверность тех людей, которые в них упомянуты: мою мать, моего брата, Фабрици, Сорди и так далее. Результат потрясает. Мой брат Риккардо, например, хотя и не может по очевидной причине отрицать наше родство, систематически отрицает все остальное».


Из материала End of the Sweet Parade, январь 1963 года

Записал: Federico Fellini

Молодой журналист Майкл Герр отправляется по заданию Esquire на вьетнамскую войну, ночует с солдатами в полуразрушенных хижинах и попадает под минометные обстрелы:

Из материала Hell Sucks, август 1968 года

Записал: Michael Herr

«В воздухе всегда клубилась пыль, стоял кислый запах пороха и слезоточивого газа — газом мы травили вьетконговцев, но ветер иногда гнал его обратно на позиции. Дышать было нечем. И был, разумеется, другой запах — этот особенный запах неглубоких могил и разрушенных бомбами домов. Казалось, что он впитывается в ноздри, в подкладку формы. Иногда многие недели спустя, в сотнях километров от фронта, просыпаешься посреди ночи от дурного сна и чувствуешь в комнате этот запах. Вьетнамцы так глубоко вгрызлись в стену старой цитадели, что авиации приходилось вычищать их метр за метром, сбрасывая напалм в паре сотен метров от наших позиций. С самой высокой точки стены, с руин башни, я мог заглянуть в крепостной ров и увидеть, как вьетконговцы перебегали у противоположной стены между грудами битого камня. Мы были так близко, что могли различить их лица. Справа от меня раздался выстрел из винтовки, и одна из этих фигур начала наклоняться вперед, а потом рухнула. Снайпер-морпех оторвался от амбразуры и ухмыльнулся мне».

Корреспонденты Esquire пьют чай с Владимиром Набоковым, пытаясь выяснить, что двигало автором «Лолиты»:

«Набоков сохранил непоколебимую убежденность в своем таланте, но нисколько не стесняется отказывать в таланте другим. Конрада и Хемингуэя он называет „писателями для мальчишек“, Достоевского объявляет „любителем дешевых сенсаций, неумелым и вульгарным“, нападает на Бальзака, Драйзера и Томаса Манна, а услышав имя Тома Вулфа, и вовсе презрительно хмыкает: „Посредственность!“ Когда речь заходит о других темах, Набоков тоже не сдерживается. Музыка ему скучна, он считает ее „произвольной последовательностью в той или иной степени раздражающих звуков“. О психологии он говорит, что „полностью отвергает вульгарный, неопрятный, глубоко средневековый по существу мир Фрейда“, так как „важно, что люди думают, а не почему“. Политику он считает дрянью и, разумеется, находит, что в старые добрые царские времена „у любого свободолюбивого русского было больше свободы, чем при Ленине“, но не уточняет, имеет ли в виду свободолюбивых аристократов или свободолюбивых крестьян».

Из материала The Man Who Scandalized the World, август 1960 года

Записала: Helen Lawrenson

Журналисты пытаются взять интервью у Стива Маккуина прямо в красной Ferrari, летящей по извилистой пригородной трассе:

«Я начал подозревать, что Маккуин не доверяет языку. Его рубленый, слегка торопливый стиль речи — признак либо усталости от самой необходимости допросов журналистов (и здесь его можно понять), либо — что вероятнее — Маккуин понимает, что не может сказать о себе ничего важного, и предпочитает молчание. Я вполне разделяю его недоверие к словам, да и чувствовал себя не вправе лезть к нему с глубокими вопросами в модном психологическом духе — я все равно не смог бы их правильно подать. Так что я был рад, когда он взял инициативу на себя. Мы отправились на пригородную трассу, где он — я это чувствовал — собирался без слов продемонстрировать мне нечто важное. Он собирался действовать, а не объяснять. Это была извилистая дорога, с одной стороны склон, с другой — обрыв. Я знал, что Маккуин не любитель и представлял Америку в гонках, выступал за престижные заводские команды, — и все-таки, когда он выжимал из двигателя все что мог, мне приходилось держаться за что-нибудь».

Из материала A Short, Bumpy Ride with Steve McQueen, июнь 1967 года

Записал: Frank Conroy

Esquire объясняет читателям, почему их домашние вечеринки никогда не будут так же хороши, как вечеринки Трумена Капоте, автора «Завтрака у Тиффани»:

Из материала Why Your Parties Will Never Be As Good As Truman Capote’s, декабрь 1967 года.

Записали: David Newman, Robert Benton

«Не будем себя обманывать, дружище. Ты можешь считать, что в чем-то превосходишь Капоте в некоторых областях, и вполне может быть, что так оно и есть. Но когда дело доходит до вечеринок, по сравнению со стариной Тру ты просто клошар. Это факт, и тебе придется научиться с этим жить — попробуй компенсировать его другим способом. Будь своему ребенку хорошим отцом или еще что-то такое. Но вот вопрос, который волнует нас всех: а почему так получилось? Ты ведь ломаешь себе голову, правда? Ты раскошеливаешься на ящик хорошего скотча вместо безымянной бурды за два доллара, которую пил весь год. Покупаешь жене красивую пижаму, не забываешь снабдить все ванные комнаты туалетной бумагой, притаскиваешь ящик воды с хинином, которую никто не будет пить, достаешь салфетки со смешными надписями — в общем, идешь до конца. И это кажется неплохой вечеринкой, пока ты не открываешь New Yorker или журнал каких-нибудь умников (вроде этого) и не начинаешь читать там про Трумена Капоте. И вот твоя вечеринка уже полная ерунда. Хуже того, о ней и говорить-то смешно».

1

9

7

0

-

Е

1970-е стали для Америки временем разочарования в утопических идеалах предыдущего десятилетия и одновременно эпохой радикализации политического протеста. Пока вчерашние «дети цветов» разочаровывались в пацифизме и переходили к прямым действиям, Esquire анализировал эти перемены.

Микеланджело Антониони, чей «Забриски-Пойнт» стал одним из главных фильмов о судьбе поколения, объясняет американской общественности со страниц Esquire, что на самом деле он ничего не пропагандирует, а только отражает реальность:

«Поговорим о „Забриски-Пойнт“. Поговорим о том, что сейчас происходит в стране. В Вашингтоне митинги, американские университеты восстали, четверо молодых людей убиты в кампусе в Огайо, еще двое — в Джексоне. К сожалению, глядя на это, тяжело избежать соблазна почувствовать себя пророком. Но я предпочел бы вместо пророчеств поговорить о психологических аспектах насилия. Я убежден, что, когда полицейский противостоит толпе или отправляется в университетский кампус, он не думает о смерти. Ему не до этого — слишком много приказов надо выполнить. Полицейский думает о смерти не больше, чем охотник думает о смерти птицы, в которую стреляет. Примерно такое же бесстрашие характерно для астронавтов — не то чтобы они не понимали опасности того, что делают, но им просто некогда бояться. Если бы полицейские задумались о смерти хотя бы на мгновение, они, вероятно, не стали бы стрелять...»

Из материала Let’s Talk About Zabriskie Point, август 1970 года

Записал: Michelangelo Antonioni

Esquire тем временем публикует «Один день из жизни председателя Мао» — подробный текст о том, как живет и работает кумир молодых радикалов всего мира (почему-то все они в эту эпоху были маоистами):

Из материала A Day in Life of the Chairman, апрель 1970 года

Записали: Mimi Conway, Dan Knapp

«Планов на день сегодня не много. В первые годы режима его ждал бы утром большой черный ЗИС, похожий на раздувшийся „додж“ 1941 года, подарок Сталина. Позже — один из пяти „кадиллаков“. Совсем недавно — один из двадцати „роллс-ройсов“, либо Phantom V, либо Silver Cloud III. Но недавно у старика опять поменялись вкусы — теперь в его полном распоряжении три Mercedes-Benz 600 и целый парк лимузинов марки „Красное знамя“, местного производства. Но сегодня машины останутся в гараже. Сегодня еще один ничем не примечательный день в жизни Великого Руководителя, Великого Кормчего, Великого Учителя Мао Цзэдуна».

Еще одна сила, которой, как считается, принадлежит будущее, — партия «Черных пантер». Esquire снимает афроамериканских звезд в стиле «Пантер» и предлагает читателям определить, где настоящие уличные боевики, а где стилизация:

«Пантеры» в гораздо большей степени, чем все предыдущие черные движения, зависят от телевидения. Телевидение обожает «Пантер». Какой еще образ способен настолько же сильно притягивать внимание зрителей? Если верить Маршаллу Маклюэну, «черные, кажется, пока не поняли, что выглядят на телеэкране бесконечно привлекательнее белых — особенно когда речь идет о цветном телевидении. Причина в самой природе телевизионного изображения. Оно тяготеет к графичности, к маске, к скульптурной форме. Игра светотени на белом лице — причина, по которой белые на телеэкране безнадежно уступают черным».
...Ладно, признайтесь, вы не в состоянии отличить настоящую «пантеру» от самозванца — вы настолько в плену телевидения, что не способны проникнуть за завесу медийного образа и увидеть суть. Ну и что? Добро пожаловать в клуб".

Из материала Is it Too Late for You to Be Pals With a Black Panther?, ноябрь 1970 года

Патти Херст, дочь медиамагната, похищенная левыми радикалами, а потом грабившая вместе с ними банки, в центре всеобщего внимания. Esquire находит в ней архетипические черты:

«Для многих американцев средних лет Патти стала мифологической фигурой — она исполнила их самые тайные мечты. Эта девушка сделала все, о чем с затаенным ужасом мечтало поколение ее родителей. Сначала ее связали и похитили, как сказочную принцессу, унесенную чудовищами — афроамериканцами и лесбиянками. Затем она проходит через инициацию — через неописуемые испытания. Похитители овладевают не только ее телом, но и ее сознанием. Она связана, опутана цепями, ее пытают, промывают ей мозги. Она теряет всякое подобие свободы воли; она становится предельно послушной, превращается в абсолютный ноль».

Из материала Patty Hearst Was Punished for Our Sins, февраль 1979 года

Записала: Shana Alexander

Журнал не обходит вниманием и Роя Кона – адвоката, серого кардинала американской политики, завсегдатая ночных клубов и будущего наставника Дональда Трампа:

«Для своих клиентов Рой Кон — почти духовный учитель. «Он как волшебный эльф, — говорит застройщик Сэм Лефрак.¬— В отличие от большинства адвокатов он никогда не говорит тебе, что может проиграть». Когда федеральное правительство подало в суд на компанию Трампа за дискриминацию меньшинств, Дон Трамп стал искать себе адвоката. «Все говорили, что шансы хорошие, но никто не хотел пачкаться», — вспоминает Трамп. А потом он познакомился с Роем Коном на вечеринке, объяснил, в какое затруднительное положение попал, и был в восторге, когда Рой немедленно объявил: «Мы выиграем это дело, никаких сомнений!». Республиканская светская львица Шейла Мозер вторит Трампу: «Для меня Рой как брат!»

Из материала Don’t Mess With Roy Cohn, декабрь 1978 года

Записал: Ken Auletta

Энди Уорхол, легенда современного искусства и идол нью-йоркской богемы, тоже на страницах Esquire. Он рассказывает читателям, как Джон Леннон столкнулся в его мастерской с Лайзой Миннелли:

Из материала The Eyes of Andy Warhol, ноябрь 1979 года

Записал: Andy Warhol

«Прекрасно наблюдать столкновение двух больших звезд, особенно если под рукой есть фотоаппарат и диктофон. Как-то раз Лайза пришла на „Фабрику“ сняться, и кто бы вы думали стучится в мою пуленепробиваемую дверь? Джон Леннон, в бушлате и шерстяной кепке. Лайза завизжала: „Джон Леннон! Я же с ним не знакома! Где он?!“ Вместе они выглядели ужасно мило. Им стоило бы выступать вдвоем. Я бы с удовольствием спродюсировал такое шоу. Там, где я всегда „выкл“, Лайза постоянно „вкл“. У Лайзы есть то качество, которое Диана Вриланд называет „встроенным шоу-бизом“. Когда Лайза входит в комнату, люди замирают и ждут начала спектакля».

Вуди Аллен тем временем объясняет со страниц Esquire, почему взялся снимать фильм о любви и смерти, хотя сначала не хотел этого делать:

«Моя неустанная одержимость глубокими моральными вопросами продолжалась много лет. И вот несколько месяцев назад друзья предложили снять что-нибудь по мотивам моих философских обсессий. „Отличная идея“, — подумал я. Комедия о смерти и бытии во Вселенной, где нет Бога. Я сразу понял, что здесь большой коммерческий потенциал. Плоские шутки об отчаянии и опустошении. Комические разговоры о тоске и экзистенциальном ужасе. Конечность существования, неизбежность смерти, страдание, паника. Все классические комедийные приемы. Я поблагодарил своих друзей и предложил как-нибудь собраться и обсудить эту прекрасную идею во всех подробностях. Например, сразу после ближайшего ледникового периода».

Из материала Woody Allen on Love and Death, июль 1975 года

Записал: Woody Allen

Рэй Брэдбери пишет оду Лос-Анджелесу, сравнивая столицу Западного побережья с другими американскими городами:

«...На Восточном побережье воздвигнут исполинский памятник уличным грабителям, не город, а похоронная церемония на 90 миллиардов долларов по дороге в небытие, одно сплошное стремление поскорее погибнуть в надежде когда-нибудь переродиться. Этот город населяют полулюди-полузвери — их породу называют Зигги, в честь Зигмунда Фрейда. Настоящее название этого города — Нью-Йорк, и он обречен.
...Быть бедным в Лос-Анджелесе — все равно что быть богатым в любом другом месте. Мало где в Америке можно голодать так расслабленно, так красиво быть безработным. Сидеть на пособии в Чикаго значит жить в ледяном аду в духе Данте. В Лос-Анджелесе тебя одевает солнце — идешь, залитый золотым светом, как богач. Завтра будет лучше. Здесь чувствуешь это нутром. И отправляешься на поиски обещанного счастья».

Из материала Los Angeles is the Best Place in America, октябрь 1972 года

Записал: Ray Bradbury

1

9

8

0

-

Е

В 1980-е Esquire наблюдает за рождением новой культуры. Вчерашние бунтари остепеняются и учатся зарабатывать деньги, на смену хиппи и политическим радикалам приходят молодые карьеристы. Эпоха героев уходит — наступает эпоха безраздельной власти телевидения, пик эпохи потребления, царство шоу-бизнеса и Уолл-стрит.

Корреспондент Esquire пытается найти Джона Леннона, скрывающегося от публики. Он обнаруживает его яхту, его собственность, даже его стадо коров, но не самого Леннона:

«Парень из Ливерпуля, оказывается, дома, в Палм-Бич. Он при свете дня разгуливает здесь по улицам. Люди его видели. Правда, во всех этих историях есть что-то потустороннее: Леннон каждый раз выглядел по-разному. Женщина, которая пыталась устроиться к Леннону домработницей, утверждает, что он был „очень похож на Зигмунда Фрейда“. Официантка, которая однажды принесла Леннону завтрак, говорит, что на самом деле Леннон смахивает на „недокормленного Анри Матисса“. Одна вдова описывает „кого-то вроде отощавшего принца Чарльза“, а парень, которому довелось наблюдать, как Леннон покупает агар-агар в магазине здоровой еды, пытался убедить меня, что Леннон больше всего походил на „меннонитского раввина, или как там у них священники называются“. По слухам, некий журналист из Флориды столкнулся в дверях особняка Леннона с человеком, заявившим, что Леннон здесь больше не живет, — и только несколько часов спустя сообразил, что это и был Джон Леннон».

Из материала John Lennon, Where are You?, ноябрь 1980 года

Записал: Laurance Shames

Ди Ди Рамон из Ramones, отец-основатель панк-рока, ломавший на сценах гитары, женится и становится отцом. Он признается Esquire, что бунт ему надоел, наркотики не принесли ничего хорошего, и теперь ему хочется хотя бы немного побыть нормальным:

«Если я когда-нибудь заработаю миллионы долларов — а я думаю, что заработаю, хотя к тому моменту я уже буду выглядеть на пятьдесят или типа того, — я даже не знаю, что сделаю. Наверное, просто куплю дом и попробую расслабиться. Я вообще-то много чем интересуюсь. Люблю на охоту ходить и всякое такое. Хочу заниматься всякими нормальными вещами, которыми нормальные люди занимаются. Но во мне, конечно, есть шиза. Ничего не могу с собой поделать».
Я замечаю, что его, кажется, очень беспокоит мысль о нормальности.
«Ага... — говорит Ди Ди. Он заметно напрягся. — Я очень-очень хочу стать нормальным. Не хочу быть психом...» Он так сильно сжимает кулаки, что у него белеют костяшки. «Меня достало быть психом. Я всю жизнь был чокнутым. Ну да, бывают такие моменты. Но у меня теперь столько хороших друзей... Я очень хорошо живу...»
«О нем заботятся, — вступает в разговор жена Ди Ди, Вера. — Его все любят».
«Ну, типа, я очень счастливый чувак, вот и все», — Ди Ди смеется. Во дворе играют дети — их крики доносятся через окно".

Из материала Dee Dee Ramone didn’t Wanna Be a Pinhead No More, апрель 1980 года

Записал: Frank Rose

Альфред Хичкок, титан авторского кино, медленно умирает, отступая под напором алкоголя, артрита, депрессии и деменции. Свидетелем его последних дней становится Дэвид Фриман, который пытается писать вместе с великим режиссером его последний сценарий:

«Однажды утром, после очередной экспедиции к бутылке бренди, Хичкок возвращается в свой кабинет. В комнате кроме меня Пегги Робертсон и Боб Бойл, арт-директор, который с небольшими перерывами работает с Хичкоком вот уже сорок лет. Хичкок просит меня прочитать один эпизод из нашего сценария. Когда я дохожу до особенно изящного движения камеры, на котором Хичкок настоял несколько месяцев назад, он вдруг останавливает меня и резко говорит: „Нет, нет. Нельзя двигать камеру“. И замолкает. Я смотрю на него молча, в полном недоумении, и наконец он объясняет: „Камера не должна двигаться — никогда“. Арт-директор находит вежливый способ разрешить ситуацию: „Хич, я что-то устал. Можно мы сделаем перерыв?“ — „Да-да... Перерыв...“ — бормочет Хичкок. Мы берем его под руки и помогаем дойти до стола, и он остается стоять неподвижно, как будто онемев. Мы хотели бы ему помочь, но уже не в силах этого сделать. Пока Хичкока уносит все дальше в океан старческого слабоумия и тоски, он продолжает разрушать свою жизнь, словно хочет избавиться от нее напоследок. Он оказался прав — после этого случая камера уже не двигалась».

Из материала The Last Days of Alfred Hitchcock, апрель 1982 года

Записал: David Freeman

У Арнольда Шварценеггера, звезды нового формата и живого символа 1980-х, все хорошо. Esquire застает его в зените славы — Шварценеггер достиг всего, о чем может мечтать актер, и планирует стать политиком или бизнесменом:

«Разумеется, Арнольд всегда мыслил масштабно. „Меня всегда вдохновляли сильные люди — диктаторы и им подобные, — признается он в фильме „Качая железо“. — Меня впечатляло, что есть люди, которых помнят после смерти сотни или даже тысячи лет, как Иисуса“.
Еще недавно в Шварценеггере было что-то неуловимо неприличное. Казалось, что ему было не важно, на что именно направлять усилия; предполагалось, что и у славы, например, пророков, и у славы бодибилдеров одинаково приятная тяжесть.
Теперь перед Шварценеггером Америка, наконец принявшая те ценности, которые он открыл для себя давным-давно: самоценность любого успеха, самодостаточность любого желания. Может быть, Арнольду пора наконец оставить актерскую карьеру, забыть о политике и обо всем остальном и провести остаток своих дней в должности главной культурной иконы этой страны. Можно ли, в конце концов, найти более подходящее олицетворение эпохи безудержных амбиций?»

Из материала How Much Bigger Can Arnold Schwarzenegger Get?, март 1985 года

Записала: Lynn Darling

Один из лидеров и пророков новой культуры — молодой и амбициозный Стив Джобс, недавно покинувший Apple. Позже он вернется в компанию с триумфом, но пока занимается новым проектом — с почти религиозным фанатизмом, которым заражает своих подчиненных:

«В Кремниевой долине их можно встретить повсюду. Они молоды, холосты, обычно мужчины. Они предпочитают джинсы и футболки, снимают дешевые квартиры. По утрам они едут по шоссе 101 в сторону низких уродливых зданий, в которых в Долине обычно располагаются офисы. Двенадцать или четырнадцать часов спустя, глубокой ночью, можно наблюдать, как те же люди выходят из тех же зданий по одному. Почти всегда в руках у них портфели, набитые документами и чертежами, с которыми они собираются поработать дома — после ужина.
...Счастливее всех те, кому повезло работать на самые маленькие и самые новые компании, так называемые стартапы, где девяносточасовая рабочая неделя — это норма и где на работу подсаживаешься сильнее любого наркотика. Если вдуматься, это не так уж и странно — в конце концов, в наше время все больше людей начинают воспринимать свою работу именно так — не как часть жизни, а как суть жизни. В Долине это бросается в глаза просто потому, что здесь так мыслят все».
Для стороннего наблюдателя Кремниевая долина выглядит апофеозом новой трудовой этики, но в самой Долине есть люди, которые считаются монахами среди клира. В Долине есть Стивен П. Джобс".

Из материала The Second Coming of Steven Jobs, декабрь 1986 года

Записал: Joseph Nocera

1

9

9

0

-

Е

1990-е для Esquire начинаются текстом о Горбачеве, а заканчиваются интервью с бен Ладеном — причем в момент выхода номеров в печать никто пока не знает, что Горбачев станет последним руководителем СССР, а бен Ладен всего через два года превратится в террориста номер один. Михаил Калашников, Тупак Шакур, Курт Кобейн, Кевин Спейси, Джером Сэлинджер — еще живые герои уходящего XX века встречаются на страницах Esquire с героями нового мира после холодной войны.

Михаила Горбачева в Америке принимают как звезду. Он популярен и харизматичен (для советского генсека). В 1990-м, за год до распада Советского Союза, Esquire пытается угадать, чем закончатся его реформы:

«Горбачев спокоен и терпелив. Иногда начинает казаться, что ему нравится, когда его критикуют. В прошлом советские граждане расплачивались жизнью за куда более невинные комментарии. Хотя Горбачев, безусловно, человек своей партии и защищает ее наследие, он тем не менее открыл дорогу для пересмотра истории. Мало какой шаг потребовал бы такой же смелости, и мало какой шаг настолько же важен для борьбы с советской политикой принудительного забвения.
За границей Горбачев может расслабиться. Маску аппаратчика он оставляет дома. Все, что от него требуется, — это убедить публику в Вашингтоне, Бонне или Париже, что он ничем от нее не отличается. Он не убийца и не косноязычный идиот, и этого уже достаточно, чтобы быть вне конкуренции по сравнению с предыдущими генсеками. Стоит ему улыбнуться, и немецкие газеты объявляют его, по выражению Bild Zeitung, «героем эротического сна». Стоит ему прогуляться по Бродвею, и в глазах американских таблоидов он превращается в «Мишу», причину «множественных горбазмов».

Из материала Comrade Personality, февраль 1990 года

Записал: David Remnick

У Дональда Трампа — пока еще не президента США, а просто одиозного бизнесмена и телезвезды — проблемы. Esquire не без злорадства пишет о грозящем ему разорении, но сам Трамп, кажется, ни на секунду не сомневается в своем успехе:

«Люди, которые плохо знают Дональда Трампа, могут подумать, что назойливого внимания желтой прессы и угрозы близкого разорения хватит, чтобы лишить Дональда хотя бы части его восхитительной самоуверенности. Они окажутся глубоко неправы».
После того как Трамп дает публике полюбоваться на себя с трибун, мы возвращаемся на свои места у ринга. «Знаешь, — говорит он задумчиво, даже с намеком на философию, — не важно, что про тебя пишут, главное, чтобы у тебя была молодая и красивая телка». «Но только, — добавляет он со значением после паузы, — действительно молодая и красивая».
Трамп — как хороший африканский диктатор — не показывает ни капли слабости до той самой секунды, когда отправляется доживать свои дни в изгнании. Общественность считает, что он обречен, но Трампа это не волнует. «Все идет отлично», — настаивает он перед интервью".

Из материала Donald Trump Gets Small, май 1991 года

Записал: Harry Hurt III

За текст, в котором утверждалось что Кевин Спейси (возможно) — гей, на Esquire чуть было не подали в суд. До момента, когда Спейси обвинят в домогательствах в разгар кампании #metoo, а он в ответ совершит каминг-аут, остается еще 20 лет:

«Слушайте, моя мама знает. Или думает, что знает. Или подозревает. Я сказал ей, что пишу про Кевина Спейси, и она такая: „Ну, я слышала, что он гей“. Тут нужно сказать пару слов о моей маме. Ей восемьдесят лет, и она живет во Флориде. И хотя она любит запутанные детективы, которые она называет „убийствами“ („люблю, знаешь, посмотреть хорошее убийство“), мама никак не связана с кинобизнесом и до этого не раскрывала ничьей ориентации.
„Мам, где ты это слышала?“ — „У бассейна“.
Само собой — у бассейна. Подумать страшно, сколько богохульных знаний обрушивается на наших родителей у бассейнов. И у скольких бассейнов пришлось озвучить секрет Кевина Спейси, прежде чем он достиг чутких ушей моей матушки. Можно представить, как информация медленно движется через страну, из Голливуда во Флориду, от бассейна к бассейну, пока наконец все зрители нации не начинают подозревать Кевина Спейси».

Из материала Kevin Spacey Has a Secret, октябрь 1997 года

Записал: Tom Junod

Корреспондент Esquire отправляется в Ижевск к Михаилу Калашникову, конструктору легендарного автомата — почти полвека Калашников был для мира архетипическим символом войны, но теперь война закончилась:

«Голос у Калашникова тонкий и тихий, но при этом твердый и острый, как осколок кремня. Вместо приветствия он говорит: „Могли бы и в более удобное время приехать“. Гениальный самоучка, создавший один из вечных артефактов войны. Он провел пятьдесят лет в недрах ригидного брежневского мира, в закрытых городах, погруженный в работу.
Последние шесть лет для него и для других людей старой закалки — как ящик Пандоры. Его любимое государство, дело его жизни, даже его город — все развалилось. Радости это ему не доставило. Когда мы пытались договориться об интервью — долгий, изматывающий процесс, — он заметил, что „чужих теперь не хочет видеть“.
Несмотря на маленький рост, Калашников держится царственно. На нем ярко-синие спортивные штаны, свитер, шлепанцы. У него хрупкая фигура. И несмотря на все это в нем чувствуется почти преувеличенное достоинство — что-то из русского XIX века. Временами кажется, что на нем не свитер, а фрак».

Из материала (The Killing Machine), июнь 1997 года

Записал: Guy Martin

Из материала Conversations with Tupac, декабрь 1996 года

Записала: Veronica Chambers

Музыка нового времени — хип-хоп. Сразу после убийства Тупака Шакура Esquire собирает свидетельства людей, которые его знали:

«На съемках клипов рядом всегда толклась группа уголовного вида парней, которые кричали: „Пак, Пак!“ Иногда они мешали снимать. Хуже всего было, когда они попадались Тупаку на глаза и знали об этом. Начинались угрозы: „Эй, не делай вид, что мы с тобой не знакомы, братан! Типа звезда теперь, говорить не хочет!“ Тупак относился к ним с бесконечным терпением: „Привет, братан, да, рад тебя видеть. Я тут как бы работаю, пытаюсь немного денег поднять, как и все, не мешай мне, ладно?“ Ни разу не повысил голос. Но даже если он подходил к ним, узнавал их, зачитывал им что-то, они продолжали кричать: „Пошел ты на хер, чувак!“ — пытались спровоцировать драку и выглядеть грозно в глазах друзей. Старые знакомые Тупака не могли поверить, что выступать перед камерой — это тоже работа. Им казалось, что они знают его, что он такой же, как они, и что их долг — постоянно напоминать ему об этом».

Джером Сэлинджер, легенда американской литературы, уже несколько десятилетий хранит полное молчание, скрываясь от публики и от прессы. Ему уже за 80. Esquire пробует его найти:

«Кажется, что даже стоять здесь, у забора, — это нарушение личного пространства. Тут не просто закрытая территория, а закрытая территория самого закрытого человека Америки — может быть, последнего закрытого человека Америки. Тишина здесь — не просто тишина. Это работа всей жизни, результат целенаправленных усилий, отречения от мира, найма дорогих адвокатов. Это тишина добровольного изгнания, хитрости и размышлений. В определенном смысле она сама по себе произведение искусства — великая стена молчания, которую Джером Сэлинджер возвел вокруг своего дома.
...У Дона Делилло в «Мао II» похожий на Сэлинджера писатель-затворник спрашивает себя: «Почему все вокруг так одержимы моей невидимостью, моей тайной, моим отсутствием?» «Когда писатель не показывает своего лица, — отвечает он на свой вопрос, — он напоминает людям о Боге — тот тоже знаменит своим нежеланием открыто проявлять себя».

Из материала The Man in the Glass House, июнь 1997 года

Записал: Ron Rosembaum

Кортни Лав собирается предать прах Курта Кобейна земле по сложному буддийскому обряду, чтобы подготовить дух мужа к переходу в иной мир. Esquire отправляется с ней в это странное путешествие:

Из материала Kurt Cobain’s Final Tour, февраль 1996 года

Записала: Amy Dickinson

«Кобейн впервые попал в Итаку, штат Нью-Йорк, этим летом. Кортни привезла с собой маленький рюкзак в форме плюшевого мишки — кроме праха мужа в рюкзаке было ее подвенечное платье. К тому моменту Кобейн был мертв уже три месяца. Кортни, мишка, платье и прах два раза пересекли страну, а потом оказались здесь, в маленьком буддийском монастыре в захолустном провинциальном городе.
...К нам спускается монах. Он несет картонную коробку с маленькими позолоченными конусами. Они украшены едва заметным орнаментом и выглядят как миниатюрные золотые холмы, на вершинах которых тают миниатюрные снежные шапки. Выглядит красиво — как елочные украшения. Прах Кобейна превратили в такие пирамидки, и теперь все готово. Лав предложила двум кладбищам в Сиэтле похоронить часть праха у них, но на одном отказались, опасаясь наплыва фанатов, а на другом потребовали сто тысяч долларов в год».

Esquire публикует историю о том, как американские корреспонденты смогли взять интервью у Усамы бен Ладена, еще не подозревая, что меньше чем через два года человек в белом тюрбане устроит теракты 11 сентября. Бен Ладен говорил по-арабски и отказался от синхронного перевода:

«Переводчику Али было приказано во время интервью сидеть у дальней стены. Когда мы закончили, я спросил его: «Ну что, у нас есть сюжет? Только не говори, что он час возносил хвалу Аллаху». «У нас есть отличный сюжет» — ответил Али. Я спросил, что там достойно попадания в новости. «Он смотрел тебе в глаза, — сказал Али, — и говорил, что вы, американцы, с Ближнего Востока поедете домой в гробах». — «Прямо так и сказал? А я в этот момент что делал?» Али посмотрел на меня странно: «А ты кивал, как будто согласен».
Интервью продолжалось час. Бен Ладен, угадав, что я не понимаю ни слова, обращался к своему переводчику. И чтобы переключить его внимание на нашу камеру, чтобы создать у зрителя ощущение диалога, я старался поддерживать зрительный контакт и вдумчиво кивал.
«Подожди, Али, ты хочешь сказать, что он обещает устроить геноцид, а я сижу и киваю как полный ублюдок?» — «Да», — сказал Али и улыбнулся.

Из материала Greetings, America. My Name is Osama Bin Laden. Now That I Have Your Attention..., февраль 1999 года

Записал: John Miller

{"width":1290,"column_width":89,"columns_n":12,"gutter":20,"line":20}
default
true
960
1290
false
false
false
{"mode":"page","transition_type":"slide","transition_direction":"horizontal","transition_look":"belt","slides_form":{}}
{"css":".editor {font-family: EsqDiadema; font-size: 19px; font-weight: 400; line-height: 26px;}"}