30 июня 1845 года в возрасте 24 лет Шарль Бодлер написал прощальное письмо своему юридическому поверенному Нарсису Анселю. По задумке письмо должно было найти адресата, когда поэт будет мертв. «Я убиваю себя потому, что не могу больше жить, потому как тяжесть, с которой я засыпаю, и тяжесть, с которой я просыпаюсь, стали для меня невыносимыми», — писал Бодлер, утопающий в долгах, борделях и неизданных рукописях. Отчаянный денди и мот, он растратил почти половину оставшегося от отца наследства за восемнадцать месяцев и проводил время в кабаре со своей любовницей, квартеронкой Жанной Дюваль, когда внезапно попытался проткнуть себе грудь ножом. Порез оказался несерьезным, на место подоспел врач, а упадническая нищета молодого поэта уже через несколько дней сменилась родительскими апартаментами на Вандомской площади. Он прожил еще 22 года.

Print Collector/Getty Images

«Проводит свое время в лености, ко всему безучастен и апатичен»

С самого детства судьба Шарля Бодлера была омрачена расставанием и вынужденным изгнанием — во всяком случае, именно такой характер он придавал сложившимся обстоятельствам. Он родился в 1821 году в по-своему неравной семье: матери, Каролине Дюфаи, было 27 лет, а отцу, Франсуа Бодлеру, — уже 62. Когда Шарлю еще не исполнилось шести, Франсуа умер — и за этим несчастьем последовала череда событий, увеличивавших разрыв между Шарлем и его матерью. Совсем скоро Каролина вышла замуж во второй раз, за военнослужащего Жана Опика, и это своеобразное предательство Шарль никогда не смог простить — и в особенности он не смог простить, когда тиранический Опик направил одиннадцатилетнего мальчика на обучение в коллеж вдалеке от дома.

Тональность отношений Шарля и Каролины была задана еще тогда: беспокойный в проделках и ленивый в учебе, он писал матери жалостливые письма с просьбами простить и забрать его домой. «Вы разочаровались во мне как в сыне, недостатки которого невозможно исправить, для которого все безразлично, который проводит свое время в лености, ко всему безучастен, апатичен и у которого не хватает смелости взять себя в руки», — говорил он в письме, и если не знать дату, это детское послание вполне можно спутать с исповедью тридцатилетнего Шарля. Жертвенная интонация сохранилась и спустя десять, и спустя двадцать лет — в письмах к матери он завышал собственные долги, преувеличивал тяжесть недугов и неизменно винил именно Каролину в постоянных бедах.

Бодлеру зачастую приписывают неизжитый эдипов комплекс, в своей обиде и стремлении привлечь внимание он вел себя как неуемный любовник: в конце концов, когда Жан Опик умер в 1857 году, Шарль вполне серьезно предложил себя в качестве кандидатуры на роль третьего мужа для Каролины. Впрочем, Жан-Поль Сартр в этих отношениях видел скорее чрезмерное обожествление родителей, при котором Бодлер наделял себя ролью лишенного свободы зверька — ролью, способной усмирить нелогичное и всегда несправедливое мироздание, в котором поэт безуспешно искал удобное место.

bildagentur-online/Getty Image

«Шестой по французскому, четвертый — по греческому, первый — по латинским стихам» — Бодлер учился неравномерно, но уже тогда нашел себя как юного поэта и запойного чтеца. В 18 лет он даже писал полковнику Опику с просьбой выделить 30 франков в месяц на услуги репетитора по философии и древнегреческому. Тем не менее специализацию за Бодлера выбрал отчим — он с трудом получил степень бакалавра права, однако ни продолжать образование, ни работать по специальности он не стал. Вместо этого поэт завел дружбу с молодыми литераторами, быстро завоевал статус завсегдатая злачных парижских заведений, а остатки наследства оставлял в чулках местных гетер. Любая институция сковывала Бодлера, будь то школа, университет, академия или «приличное общество». К двадцати одному году у Шарля Бодлера накопился сомнительный послужной список: прерванная поездка в Индию, болезненная связь с креолкой Дюваль, унизительный контроль средств господином Анселем, первые критические заметки и неизлечимый сифилис.

Женщины занимали Бодлера ничуть не меньше, чем поэзия. Она — источник скверны и сакрального одновременно, потому поэт постоянно метался между ненавистью, презрением и обожествлением. У него было несколько любовных интересов: и уже упомянутая статистка Жанна Дюваль, и дама высшего света Аполлония Саботье, и «женщина с зелеными глазами», актриса Мари Добрен. Каждая была по‑новому воспета Бодлером, но его муза — это, по аналогии с одноименным стихотворением, «Продажная муза», поэтому любовь и творчество всегда рифмовались с проституцией и нравственным разложением. В «Моем обнаженном сердце» Бодлер удивлялся, зачем женщины ходят в церковь — о чем они вообще могут говорить с Богом? Женщины в мире Бодлера — животные, они — источник сладострастия, а сладострастие — грех, которому он намеренно и с завидной регулярностью поддавался.

Искушение злом — главное искушение денди

Поэзия Бодлера — поэзия фланирования и расщепления. «Байронический» звучало как оскорбление, его задача как литератора — преодолеть господствующий романтизм, найти новый способ диалога и новую форму, о которой и вовсе забыли певцы устаревших догм. Он изучает неизученное и восхищается безобразным: пишет о воздействии каннабиноидов в «Поэме о гашише» (1858) и ассоциирует с распустившимся цветком гниющую тушу лошади в стихотворении «Падаль» (1857). Эстетизация зла, вскрытие гнойников человеческого характера, вызов большинству — в середине XIX века Бодлер наметил ту философскую траекторию, которая позже восхитит и Ницше. У питающегося двойственностью поэта обязательно должен быть свой двойник — таким Бодлеру виделся Эдгар По. Прекрасно владевший английским языком, французский поэт сделал несколько переводов американского писателя и фактически представил его европейскому литературному сообществу. Бодлер и сам хотел обратиться к прозе: таким получился сборник из 50 коротких стихотворений «Парижский сплин», черновик автобиографии издан под заглавием «Мое обнаженное сердце», а литературоведы спорят, в каком из набросков таился замысел главного, но нереализованного романа.

bildagentur-online/Getty Image

Крах, неудачи, нищета — все это гармоничные элементы, поддерживающие стиль жизни и текстов Бодлера. И даже среди них Бодлер всегда был денди. Не франтом, щеголем или парижским пижоном: бодлеровский дендизм — многослойная теория, а не эстетическая директива. Его дендизм «граничит со спиритуализмом и стоицизмом», дендизм — почти религиозное учение, которому отчаянно следовал поэт. Искушение злом — главное искушение денди, которому он вынужденно поддавался, как поддавался и Женщине (кстати, полной противоположности денди в силу ее природной вульгарности), ведь инаковость возвышала денди над безликой толпой. Больше всего Бодлера как денди отталкивали пошлость и вульгарность, он презирал Жорж Санд, ненавидел шаблонных редакторов, почти всю современную литературу, за редким исключением, и господствующий дух буржуазии.

И все же внешние атрибуты, которые он называл «лишь символом аристократического превосходства духа», никогда не оставляли Бодлера: венецианский бархатный камзол, высокий цилиндр, пудра на лице, длинные ногти и начищенные туфли — он был очарован английской модой и не упускал возможности выделиться в толпе городских фланеров. Известно, что однажды Бодлер явился к журналисту Максиму Дюкану с зелеными волосами. Приятель упорно игнорировал экзотическую прическу поэта, поэтому тот не сдержался и спросил: «Вы не находите ничего необычного во мне?» Дюкан же с завидной непосредственностью ответил: «У всех волосы более-менее зеленые. Если бы вы пришли с небесно-голубыми волосами, вы бы могли меня удивить, а вот зеленые — да таких полно под парижскими шляпами». Шалость не удалась, а Бодлер в следующий раз попытал удачи, обрившись наголо.

bildagentur-online/Getty Image

Неизвестно, обратили бы на себя внимание «Цветы зла», не окажись они в центре судебного процесса в 1857 году — впрочем, скандал был верным спутником поэта на протяжении всех 46 лет. Меньше чем через два месяца после публикации сборника поэт был привлечен к суду за оскорбление религии. Бодлер, собиравший стихи больше 15 лет, не встал на яростную защиту, проводя аналогию с фиглярством: судить автора за поэзию — это то же самое, что судить актера за проступки его персонажей. Приговор оказался достаточно мягким: его обвинили только в оскорблении общественной морали и добронравия, назначив штраф в 300 франков и запретив шесть стихотворений. В тот же год Бодлер написал прошение императрице с просьбой отменить штраф — и тот действительно был сокращен всего до 50 франков. Однако именно клеймо «Цветов зла» преследовало Бодлера до конца жизни: они стали как центральным местом его творчества, так и главной трещиной в биографии.

«Я пустил слух, будто убил своего отца и потом съел его»

При кажущемся идейном отшельничестве поэта он был в удивительной степени прагматичным: чего только стоит его попытка попасть в ряды академии, которая, очевидно, не увенчалась успехом. Бодлер, противник посредственностей и морализаторского искусства, наносил визиты академикам и писал им льстивые письма — он все же заручился поддержкой Сент-Бёва и Виньи, но за десять дней до выборов сам потребовал вычеркнуть свое имя из числа претендентов, осознав наконец бесперспективность этой авантюры. Бодлер снова был свободен в выражении отвращения ко всем представителям господствующей морали — эта современность отталкивала его гораздо больше, чем собственная бесчестная репутация.

Бодлеру была чужда политика. Вдохновленный в юные годы Жозефом де Местром, он отвергал Просвещение, революцию и тиранию общественного мнения. Единственный его революционный призыв, когда в 1848 году Бодлер действительно оказался на баррикадах: «Долой генерала Опика!» И этот призыв направлен не столько против политической власти, сколько против субъективной власти над собой — власти человека, укравшего место отца и, главное, его мать. И в этом звучит постоянный жест Бодлера — не протест, но провокация. В 1865 году, когда поэт вынужденно переехал в Бельгию, скрываясь от кредиторов и надеясь поправить здоровье и финансы, Бодлер писал: «Я прослыл здесь за агента полиции (очаровательно!) (из-за этой расчудесной статьи, что я написал о шекспировском празднестве), за педераста (я сам распространил этот слух; и мне поверили!), потом прослыл за корректора, присланного из Парижа, чтобы править гранки непристойных сочинений. Придя в отчаяние оттого, что мне во всем верят, я пустил слух, будто убил своего отца и потом съел его».

bildagentur-online/Getty Image

Вопреки распространенному заблуждению, Бодлер никогда не был клинически зависим от наркотиков: он искал себя в физических экспериментах и нравственном падении, действительно спускал все средства на бордели и дурман. «Опьяняйтесь непрерывно!» — звучал поэтический призыв Бодлера, который в опиуме и абсенте искал источник сближения то ли с божественным, то ли с потусторонним, то ли и вовсе с демоническим. В 1860 году он написал «Искусственный рай» — книгу, исследующую действие опия и гашиша. И даже по названию понятно: для Бодлера наркотики — не плотская слабость, а одна из граней онтологического познания. Если при жизни нельзя оказаться в раю, значит нужно воспроизвести рай на земле. Наркотическое опьянение — суррогат Эдема, возможность приблизиться к божественному через грех, ведь, как известно, для Бодлера падение и Зло — лучший способ встречи с вечным. Похожую функцию в мировосприятии поэта выполнял алкоголь, но эта пагубная страсть сказалась на развитии болезни, поэтому строчки из стихотворения «Флакон» звучали почти пророчески (пер. В. Рождественского):

Когда из жизни я уйду, забыт друзьями,

Пусть, как флакон, меня оставят в пыльном хламе,

Как высохший флакон с мутнеющим стеклом,

Где виден трещины змеящийся излом.

Твоим я гробом стал, чудесная отрава,

Хранителем чумы, таящейся лукаво.

Яд, посланный с небес, тот ангельский ликёр,

Молитва к Богу и молитва к Дьяволу

На протяжении всей жизни Бодлер говорил, что предчувствует катастрофу, а по мнению Сартра, он и вовсе сознательно из года в год делал такой выбор, который скорее приведет его к падению, чем спасет. После скандала с «Цветами зла» вокруг поэта становилось все меньше людей — он не искал компании и, кажется, действительно предпочитал одиночество, тем не менее в 1860-е он все чаще писал матери, почти засыпая ее исповедальными посланиями. Материальное положение Бодлера близилось к нищете, затея с местом в академии с треском провалилась, а мечты о заработке на критических статьях разбились. «Много желаний испытал я в своей жизни. Не знал я желания выблеваться и не впадать в нищету», — писал он в 1866 году.

Поэтическое обращение Бодлера — это обращение и к Богу, и к Дьяволу. «Существует ли что-нибудь, если так можно выразиться, более католическое, нежели Дьявол?» — звучал его риторический вопрос в адрес критиков «Цветов зла», поголовно находивших сборник оскорбительным для веры. И снова двойственность: человек не может взывать только к одному, его желание возвыситься — это молитва к Богу, а естественное желание опуститься — это молитва к Дьяволу. Бесноватость созвучна христианскому экстазу, и Бодлер никогда не боялся открыто заигрывать с темой — например, в тексте «Одержимый» (пер. Эллиса):

Ты — розовый рассвет, ты — Ночи сумрак черный;

Все тело в трепете, всю душу полнит гул, —

Я вопию к тебе, мой бог, мой Вельзевул!

Но Бодлер не был сатанистом, не был он и гомосексуалом или революционером — он бесконечно эпатировал окружающих и примерял маски: будь то маска денди, женоненавистника, апаша, расточителя или аскета, маска, которую выбирал он, или маска, которой награждали его другие. Каждая из масок поэта — новый надрыв и способ познания, в каждой трагедии Шарль Бодлер искал источник вдохновения, почти намеренно проверяя себя на прочность. Грани его фигуры конфликтовали между собой и часто противоречили друг другу, и на этих столкновениях рождался главный парадокс — парадокс гения и отщепенца. Именно на этом выстраивалась подлинная самость Шарля Бодлера. Даже его бедность была двойственной и алогичной: наследник достойного рода, он почти всю жизнь прожил в долг.

Когда в юности Бодлер попытался заколоть себя, на самом деле он уже несколько лет как болел сифилисом. В последние годы жизни поэта мучали боли в суставах, мигрени и жар, и в конце концов болезнь настигла его в 46 лет — 4 февраля 1866 года Бодлер упал в обморок на ступенях церкви Сен-Лу в Намюре. За этим днем: паралич, афазия, рассеянная мысль, сбивчивые письма чужой рукой. Снедаемый болезнью и в изломанном сознании, он умер 31 августа 1867 года в 11 утра в больничной комнате, украшенной двумя полотнами Мане. «Цветы зла» были реабилитированы в судебном порядке — но уже в 1946 году.