T

Главные страхи человечества

Страх первый

урбанистика

Иллюстратор Андрей Глазков

По мере того как росли города, люди начинали их бояться. Мегаполисы будущего представлялись пугающим местом: гетто, бегство среднего класса, уличное насилие, неуправляемая молодежь. Но антиутопические прогнозы не сбылись: мегаполисы 2020-х далеки от описанных выше мрачных фантазий.

К началу ХХ века страх больших городов, сформировавшийся с началом индустриализации, достигает своего пика. Каким представляли большой город в 1900-х? Трущобы, антисанитария и вместе с ними болезни, преступность, проституция; промышленные отходы, межрасовые браки и гомосексуальность – видение больших городов будущего ужасает литераторов и философов, они в один голос говорят о грядущем конце цивилизации, ее упадке и вырождении.

В период между двумя мировыми войнами озвученные выше проблемы рассматривали с двух точек зрения: функциональной и политической. Функционалисты всех мастей – представители баухауса, конструктивизма, американского ар-деко – стремились к созданию того или иного варианта «зеленого города», с широкими проспектами, залитыми солнцем, с доступом к свежему воздуху. Однако большинство этих проектов и градостроительных планов так и остались на бумаге. С одной стороны, они требовали радикального переустройства, с другой – была неясна их экономическая выгода, застройщиков и без того все устраивало. Изменить положение вещей смог только Роберт Мозес – человек, у которого были и страсть к переустройству города, и капитал, и политическое влияние. Мозес меняет облик Нью-Йорка: сносит трущобы, строит жилые комплексы и мосты, курирует возведение главных нью-йоркских небоскребов и стремительно богатеет.

Вскоре после Второй мировой Мозес получил почти безраздельный контроль над планировкой и архитектурой Нью-Йорка, города, на который все чаще оглядывались и другие мегаполисы мира. Одно из самых символичных детищ Мозеса, своего рода символ послевоенного мирового порядка – штаб-квартира ООН на Манхэттене, на берегу пролива Ист-Ривер. Окна двух брутальных небоскребов, Генассамблеи и Совета Безопасности, выходят на другой проект Мозеса – так называемую магистраль Рузвельта, шестиполосное шоссе, где не только нет места для пешеходов, но даже поначалу было запрещено автобусное движение.

В 1980-х с ростом могущества корпораций страх большого города ближайшего будущего трансформируется. Теперь этот мрачный, опустевший мегаполис освещают не фонари – они давно разбиты, а костры, разведенные в жестяных бочках в переулках, и обилие неоновой рекламы. Город огромен – он простирается на сотни километров – и обязательно носит футуристическое название, что-нибудь вроде Нео-Токио или Мега-Сити 1. Здесь всегда темно, дует ветер и идет ядовитый дождь. Ночь принадлежит боевикам молодежных банд, воюющих за территорию и употребляющих синтетические наркотики.

Чтобы человек перестал бояться города, в котором живет, понадобилось вернуть городу человеческий масштаб и превратить его из технократического чудовища в нечто понятное

Сейчас такая картина выглядит достаточно нелепой (и в определенной степени романтической), но лет 30-40 назад подобные картины урбанистического будущего были популярны не только в фантастике, но и в прогнозах экспертов. К концу XX века западный мир охватил ужас перед будущим все растущих городов. По мере того как средний класс переезжал в благоустроенные пригороды, так называемый «внутренний город» – старые центральные районы – доставался нищим и превращался в гетто. Попытки архитекторов и городских властей повлиять на ситуацию проваливались – например, социальный жилой комплекс Пруитт-Айгоу в Сент-Луисе, спроектированный как утопический квартал будущего, быстро превратился в настолько безнадежный рассадник криминала, что всего через 20 лет после открытия его пришлось расселить и ко всеобщему облегчению снести.

К тому же в 1980-е в американские города пришел крэк – чрезвычайно аддиктивное вещество, стремительно разрушавшее жизнь и личность наркоманов, а наркоторговцам приносившее огромные прибыли. Правительство Рейгана в ответ развернуло «войну с наркотиками», не дававшую других видимых результатов, кроме милитаризации городской полиции и резкого увеличения числа заключенных. Легализация порнографии и расцвет уличной проституции в ряде штатов шокировали Америку, еще недавно консервативную, но на смену секс-оптимизму 1960-х пришел новый страх: началась эпидемия ВИЧ, и никто не понимал, как с ней справиться. Молодежь из яппи, чьи родители были заняты карьерой или собой, казалась старшему поколению неуправляемой – а потому опасной. То же самое касалось и подростков из семей победнее.

Урбанистам не нужно было ничего придумывать, чтобы строить апокалиптические прогнозы, – достаточно было посмотреть на статистику и экстраполировать ее в будущее. Или последить, как меняются реальные города. В Детройте, еще недавно промышленной столице страны, пустели и разрушались целые кварталы, а в помпезных общественных зданиях в стиле ар-деко селились бездомные и делинквенты. Лондон с трудом пережил так называемую зиму смут – общенациональную забастовку коммунальных служб, включая могильщиков и мусорщиков, которая пришлась на самую холодную зиму десятилетия (в городе было настолько мрачно, что историки музыки считают зиму смут одной из главных причин появления панка как музыкального жанра). Нью-Йорк превратился в идеальную декорацию для неонуарных фильмов – спускаться в городское метро было опасно, там могли ограбить, изнасиловать или убить. Все было настолько плохо, что, когда зимой 1984-го Бернард Гетц прямо в вагоне расстрелял четверых чернокожих уголовников, общество и пресса сделали из него народного героя (позже он даже будет баллотироваться в мэры).

Антиутопические прогнозы не сбылись. Мегаполисы 2020-х далеки от описанных выше мрачных фантазий. В столицах первого мира панки не расстреливают мирных обывателей на улицах, а есть доставка еды. Нет киборгов-полицейских, но есть электробусы, на территориях заброшенных фабрик и мегахрущевок будущего появляются благоустроенные общественные пространства. К началу XXI века преступность пошла на спад – к концу 1990-х количество убийств во всей Америке уменьшилось на 42%, а в Нью-Йорке – на 75%. Общее число насильственных преступлений с 1990-го по 2000-й упало на 33% и к 2010-му достигло абсолютного минимума за 40 лет наблюдений. Почему антиутопия не наступила? На этот счет у экспертов нет единого мнения. Среди возможных причин называют устойчивый экономический рост 1990-х и связанное с ним снижение безработицы. Кроме того, жители больших городов стали употреблять меньше алкоголя. Иногда снижение уровня насилия связывают с легализацией абортов – предполагается, что дети, рожденные в неблагоприятных экономических обстоятельствах и в неблагополучных семьях, взрослея, пополняли ряды преступников. Есть и более экзотические теории: некоторые исследователи считают, что американские города спас отказ от свинцовых топливных присадок. Тетраэтилсвинец, который добавляли в бензин для повышения октанового числа, нейтротоксичен – вместе с выхлопом он попадал в городской воздух и мог вызывать, в частности, нарушения психики и агрессию.

Но страх не оправдался. После ряда неудач градостроители нашли способ предотвратить урбанистическую антиутопию – и город снова стал сомасштабным человеку. 

В 1994-м мэром Нью-Йорка стал Рудольф Джулиани. Чтобы очистить город, он применил новаторский прием: заставил полицию бороться не только с крупными преступлениями вроде убийств и ограблений, но и с мелкими нарушениями – граффити, безбилетным проездом, попрошайничеством, хулиганством. Это было, вероятно, первое системное применение «Теории разбитых окон», сформулированной двумя американскими социологами еще в начале 1980-х. Авторы теории предположили, что мелкие нарушения, остающиеся безнаказанными, провоцируют на более крупные – «если в доме не заменить одно разбитое стекло, там вскоре не останется ни одного целого, а затем начнет усугубляться криминогенная обстановка во всем районе». Эта теория неоднократно подвергалась критике, но Нью-Йорк 1980-го и Нью-Йорк 2020-го – это действительно два совершенно разных города. И оказалось, чтобы достичь светлого будущего, обществу было достаточно вымыть подъезды.

Возможно, сыграла роль и смена доминирующей в урбанистике парадигмы: большая часть XX столетия прошла под знаком техницистской градостроительной модели. Архитекторы и градостроители большую часть века вслед за пио­нером модернизма Ле Корбюзье считали, что современный европейский город должен быть «машиной для жилья» – с разделением районов на спальные, промышленные и деловые, с отдельно стоящими панельными высотками, построенными по типовым проектам, и широкими проспектами-автострадами. В Америке шел похожий процесс – города тоже достались машинам – только место панельных спальных районов заняла субурбия, внешне более комфортная, но с содержательной точки зрения такая же пустая. Теория не оправдалась – такой «город будущего» на практике был удивительно некомфортным и дегуманизирующим, а городской житель оказался парадоксальным образом вытеснен на обочину – и буквально, как пешеход, и фигурально – ему больше не принадлежало окружавшее его городское пространство.

В 1967 году вышла революционная для мировой урбанистики книга Джейн Джекобс «Смерть и жизнь больших американских городов», критикующая техницистский подход. К середине 1980-х «новый урбанизм» превратился в набирающее силу общественное движение, призывавшее радикально пересмотреть подход к городской застройке. «Новые урбанисты» считали, что города нужно вернуть людям и что настоящий «город будущего» – это, по сути, город прошлого: компактные уютные районы малоэтажной застройки, где много зелени, пешеходных зон и где до всего необходимого – магазина, кафе или парик­махерской – можно дойти пешком за несколько минут, доехать на велосипеде или общественном транспорте. Чтобы человек перестал бояться города, в котором живет, понадобилось вернуть городу человеческий масштаб и превратить его из технократического чудовища, состоящего из многополосных шоссе, исполинских торговых центров и промышленных комплексов, в нечто понятное.

Постепенно локализм и отказ от автомобилей стали общим местом в мировой градостроительной практике, а о панельных районах XX века стало принято говорить как о гетто. «Живу в киберпанке» – может сказать один юный житель спального района другому со смесью гордости и сожаления – и это будет почти правда, с поправкой на то, что будущее, каким оно рисовалось фантастам в 1980-х, больше не считается неизбежным.  

{"width":1290,"column_width":89,"columns_n":12,"gutter":20,"line":20}
default
true
960
1290
false
false
false
[object Object]
{"mode":"page","transition_type":"slide","transition_direction":"horizontal","transition_look":"belt","slides_form":{}}
{"css":".editor {font-family: EsqDiadema; font-size: 19px; font-weight: 400; line-height: 26px;}"}