Письмо Робин Хобб

Вонда Н. Макинтайр была необычайным человеком и одним из первых моих друзей среди тех, кто пишет фэнтези и научную фантастику. В апреле 2019, чуть больше года назад, мы потеряли Вонду — она умерла от рака. Это была ощутимая утрата для нашего сообщества — и для меня как для ее друга.

Первой книгой Вонды, которую я прочла, был «Змей сновидений». Это роман, основанный на ее рассказе «О тумане и траве, и песке». В 1979 она получила сразу и «Хьюго» (премия за лучший роман в жанре научной фантастики или фэнтези, вручается Всемирным конвентом любителей фантастики Worldcon. — прим. Esquire), и премию «Небьюла» (премия Американской ассоциации писателей-фантастов, вручается за лучшее произведение в жанре научной фантастики и фэнтези. — Esquire) — за этот роман о целителе, который использовал змеиный яд как лекарство; обе премии были получены совершенно заслуженно. Годы спустя, она снова будет номинирована на «Небьюла», на этот раз за «Луну и Солнце». Роман, чей сюжет разворачивается при дворе короля Франции Людовика XIV, богат историческими отсылками, в нем есть интрига, тонкие наблюдения над обществом того времени, и да, любовная история.

Но больше всего в этих романах меня чарует то, что я бы назвала «альтернативной наукой». Подкованность Вонды в биологии и генетике видна в этих книгах так же, как и в других ее рассказах и романах. Как и «Всадников Перна» Энн Маккерфи (одна из самых титулованных писательниц-фантасток, первая лауреатка премии Хьюго. — Esquire), эти книги определяют как фэнтези, но более пристальное чтение может позволить переместить их на полки научной фантастики. Я надеюсь, что читатели, которые подумают здесь: «Но я люблю фэнтези, а не фантастику!», не разочаруются, читая мои слова. Те вещи, которые мы больше всего любим в фэнтези, — подробную проработку, причудливые и заставляющие задуматься допущения, динамичный сюжет и да, любовную историю, — все это есть в этих книгах.

Полагаю, что существует слишком много книг в жанре фэнтези, которые не требуют никаких усилий от читателя, где нет жестких установленных правил и где у волшебства нет никаких ограничений. Книги Вонды совершенно свободны от этих недостатков. Я не думаю, что будет таким уж спойлером рассказать, что «Луна и Солнце» завязано на фигуре русалки, Чудовища. Биологическое объяснение того, как она вообще может существовать, и описание ее жизненного цикла столь же убедительны, как и мастерство, с которым Вонда бросает вызов читателю, чтобы те могли оценить, как мы относимся к «другим», которые радикально отличаются от нас самих.

Перед тем как закончить, я добавлю пару интересных фактов о Вонде. Она обожала «Звездный путь», и стала автором нескольких книг, основанных на его вселенной. В одной из первых, «Эффекте энтропии», она заметила, что в телевизионной версии у Сулу не было имени. Она исправила это, дав ему имя Хикару, и с тех пор в каноне за ним закрепилось имя Хикару Сулу.

Вдохновляясь очаровательными фотографиями, которые многие российские блогеры постятв Инстаграме, я тоже решила попытаться почтить работу Вонды. На переднем плане вы видите замысловатое нечто из бисера. Его мне подарила Вонда. Хотя его можно рассматривать как чудесное произведение искусства, оно также является выражением математической формулы. Вонда сделала несколько таких, и мы обе были удивлены тем, как часто законченный предмет походил на голожаберное или морское существо.
Вдохновляясь очаровательными фотографиями, которые многие российские блогеры постятв Инстаграме, я тоже решила попытаться почтить работу Вонды. На переднем плане вы видите замысловатое нечто из бисера. Его мне подарила Вонда. Хотя его можно рассматривать как чудесное произведение искусства, оно также является выражением математической формулы. Вонда сделала несколько таких, и мы обе были удивлены тем, как часто законченный предмет походил на голожаберное или морское существо.

Фрагмент «Луны и Солнца» Вонды Н. Макинтайр

Русалка держалась на поверхности, то ли напевая, то ли тихо постанывая. Звуки ее голоса эхом отдавались от стенок бассейна.

В воду упала гнилая рыба. Русалка нырнула, испуганно отплыла, потом, сделав круг, вернулась, понюхала рыбу, выловила ее из воды и, размахнувшись, отшвырнула подальше. Пролетев меж прутьями клетки, рыба глухо шлепнулась на землю.

Русалка запела.

Мари-Жозеф провела Ива по узкой грязной лестнице и темной передней, застланной вытертым ковром, на чердак Версальского дворца. Ее холодное, влажное платье намочило меховую подкладку плаща, которым ее укутал Лоррен. Она не переставала дрожать.

— Неужели здесь нам предстоит жить? — в замешательстве спросил Ив.

— У нас целых три комнаты! — возмутилась Мари-Жозеф. — Придворные плетут интриги, пускаются на подкуп и какие угодно ухищрения, лишь бы только получить то, что нам пожаловали!

— Убогий чердак.

— Во дворце его величества.

— Моя каюта на галеоне и то была чище.

Мари-Жозеф открыла дверь своей темной, холодной, скудно обставленной комнатки и от удивления застыла на пороге.

Из комнаты лился свет.

— Да и моя комната в университете была больше, — пренебрежительно сказал Ив. — Здравствуй, Оделетт.

При этих словах со стула, отложив шитье, поднялась красивая молодая женщина.

— Добрый вечер, месье Ив, — приветствовала его турчанка, рабыня Мари-Жозеф, которая родилась с нею в один день и которую она не видела долгих пять лет. Она улыбнулась своей хозяйке без всякого подобострастия: — Здравствуйте, мадемуазель Мари.

— Оделетт! — Мари-Жозеф бросилась ей на шею. — Да как же, откуда… Я так рада тебя видеть!

— Мадемуазель Мари, вы промокли до нитки! — Оделеттпоказала на дверь гардеробной. — Уходите, месье Ив, я должна снять с мадемуазель Мари всю одежду!

Оделетт всегда, с самого детства, относилась к Иву без капли почтения.

Ив с комической серьезностью отвесил ей поклон и ушел устраиваться в своих новых комнатах.

— Откуда ты взялась? Как ты сюда попала?

— Разве вы этого не хотели? — спросила Оделетт, одну за другой расстегивая нескончаемые пуговицы на роброне Мари-Жозеф.

— Конечно, но я не смела и надеяться, что они разрешат тебе уплыть во Францию. Еще до своего отъезда я кому только не писала: матери настоятельнице, приходскому священнику, губернатору…

Влажный шелк соскользнул вниз, обнажив ее руки и плечи: Мари-Жозеф поежилась от прикосновения холодного ночного воздуха.

— А потом, в Сен-Сире, я обратилась за помощью к мадам де Ментенон! Я даже писала королю! — Она сжалась в комочек, растирая озябшие плечи. — Впрочем, мне кажется, ему даже не показали мое письмо!

— Возможно, ваше прошение удовлетворил губернатор. Я прислуживала его дочери во время плавания, хотя мать настоятельница не спешила меня отпускать.

Оделетт распустила мокрые тесемки на корсете Мари-Жозеф. Мари-Жозеф ежилась, стоя на вытертом коврике. Испорченное платье и серебристая нижняя юбка бесформенной грудой лежали у ее ног. Оделетт повесила плащ шевалье на вешалку.

— Я как следует почищу его щеткой, и, может быть, когда он высохнет, на нем не останется пятен. А ваша прекрасная нижняя юбка!..

Оделетт привычно захлопотала по хозяйству, как будто они и не расставались вовсе. Она растерла Мари-Жозеф клочком старого одеяла, особенно налегая на ее руки и плечи, чтобы хорошенько согреть. С диванчика, установленного в оконной нише, за ними следил кот Геркулес.

Мари-Жозеф расплакалась от злости и облегчения:

— Она запретила мне видеться с тобой!

— Тише, мадемуазель Мари. Теперь судьба благоволит к нам.

Оделетт подала ей изношенную ночную рубашку из простого тонкого муслина, который совсем не согревал.

— Ложитесь скорей, а не то заболеете лихорадкой, и мне придется позвать хирурга.

Мари-Жозеф натянула рубашку.

— Мне не нужен хирург. Я не хочу, чтобы ты приглашала хирурга. Я просто замерзла. От фонтана Аполлона путь неблизкий, особенно если бежать в мокром платье.

Оделетт вытащила шпильки из золотисто-рыжих волос Мари-Жозеф, распустив их по плечам спутанными прядями. Мари-Жозеф покачнулась от усталости и чуть было не упала.

— Ложитесь, мадемуазель Мари. Вас так и бьет озноб. Ложитесь в постель, а я расчешу вам волосы, пока вы будете засыпать.

Мари-Жозеф устроилась между перинами, все еще дрожа.

— Геркулес, поди сюда.

Полосатый кот, сузив глаза, наблюдал за ней с приоконного диванчика. Он зевнул, потянулся, приподнялся, дугой выгнув спину, и глубоко вонзил когти в бархатную подушку. В два прыжка он одолел расстояние, отделявшее его от постели. Обнюхав пальцы хозяйки, он прошелся по ее животу и стал топтаться, довольно урча. Хоть он и выпускал когти, под периной она ощущала только мягкое надавливание его лапок да слышала тихое, приглушенное царапанье. Потом он свернулся клубком, теплым и тяжелым, и снова заснул.

— Спрячьте руки, — приказала Оделетт, выше подтягивая перину.

— Нет, это непристойно…

— Вздор, делайте, как я вам велю, а не то умрете от чахотки.

Оделетт плотнее подоткнула перину у нее на шее, а потом распустила волосы Мари-Жозеф по подушке и осторожно расчесала спутанные пряди.

— Никогда больше не выходите в свет такой растрепой!

— На мне был фонтанж, — широко зевнула Мари-Жозеф, — но его сбила русалка. От усталости она забыла, о чем шла речь. — Ты должна непременно увидеть русалку! Ты ее увидишь, обещаю!

«И все-таки я так взволнована, что не смогу заснуть», — подумала Мари-Жозеф. Мгновение спустя Оделеттопустила ей на грудь тяжелую, аккуратно заплетенную косу. Мари-Жозеф уже задремала и не почувствовала, как Оделетт кончает убирать ее волосы. Оделетт задула свечу. По комнате поплыл дым, отдающий горелым салом. Тенью во тьме Оделетт неслышно скользнула к окну.

— Не закрывай, — сонным голосом попросила Мари-Жозеф.

— Так холодно, мадемуазель Мари, — пожаловалась Оделетт.

— Придется привыкнуть.

Оделетт юркнула под перину, обволакивая Мари-Жозеф благоуханным теплом. Мари-Жозеф обняла ее:

— Я так рада, что ты снова со мной.

— Вы могли меня продать, — прошептала Оделетт.

— Ни за что! — Мари-Жозеф не призналась Оделетт, как горько, будучи монастырской воспитанницей, она стала раскаиваться в том, что владеет рабыней. Она готова была покаяться в этом грехе. Ее убедили доводы монахинь, измучило чувство вины. Однако она вовремя сообразила, что монахини побуждают ее не освободить, а продать Оделетт. Сестры полагали, что на Оделетт, с ее-то умениями, способностями и утонченным вкусом, легко найдется покупатель вне стен монастыря, и надеялись получить немалую выгоду от ее продажи.

«Я должна дать ей вольную, — подумала Мари-Жозеф. — Но если я освобожу ее сейчас, я могу только отпустить ее на все четыре стороны, и что же с нею станется, без родных и без средств? Она похожа на меня, но ее не оберегает любящая семья или брат, ей не покровительствует король. Ее единственное приданое — красота».

— Я никогда тебя не продам, — повторила она. — Ты будешь жить со мной, а если смогу, я тебя освобожу, но ты никогда не будешь принадлежать никому, кроме меня.

Над Версалем в безмолвном воздухе вознеслась мелодия, сложная, изощренная и печальная.

— Не плачьте, мадемуазель Мари, — прошептала Оделетт, смахнув слезы со щек Мари-Жозеф. — Теперь судьба к нам благоволит.

— Слышишь, поет русалка? — спросила Мари-Жозеф.

«Я и вправду ее о чем-то спросила? — подумала Мари-Жозеф. — Или мне это только снится? Я и вправду слышу русалку или это сон?»

Внезапно тишина взорвалась топотом тяжелых сапог, звоном шпаг, грубыми криками. Мари-Жозеф попыталась было убедить себя, что и это ей снится, но до этого ей снилось что-то совсем другое. Геркулес уставился на дверь горящими в сумеречном свете глазами и нервно забил хвостом.

— Мадемуазель Мари? — Оделетт села в постели, мгновенно проснувшись.

— Спи, наверное, это не к нам.

Оделетт с головой укрылась периной, но с любопытством выглядывала в оставленную щель.

— Отец де ла Круа!

Кто-то звал Ива и колотил в дверь его комнаты. Мари-Жозеф сбросила перину, сорвала с вешалки плащ Лоррена и распахнула дверь:

— Тише! Не то разбудите моего брата!

Двое огромных королевских мушкетеров загораживали низкий, узкий проход. Стоило им повернуться, как они задевали потолок перьями шляп, стучали шпагами по деревянной обшивке стен. Грязными сапогами они наследили на ковре. Дым от их факела запятнал потолок. Горящая смола заглушала запахи мочи, пота и плесени.

— Мы вынуждены разбудить его, мадемуазель.

Даже наименее рослый из них возвышался над Мари-Жозеф на целую голову.

— Мы пришли из-за русалки. Шатер кишмя кишит демонами.

В покоях знатной дамы капрал мушкетеров снял шляпу.

Дверь Ива отворилась, и он выглянул в коридор, сонный, растрепанный, в кое-как застегнутой не на все пуговицы рясе.

— Демонами? Что за вздор!

— Мы сами слышали шорох кожистых крыльев!

— А еще там разит серой! — сообщил мушкетер повыше.

— Кто стережет русалку?

Они поглядели друг на друга.

Ив застонал, захлопнул за собой дверь и стал спускаться по лестнице. Мушкетеры двинулись за ним.

— Мадемуазель Мари…

Мари-Жозеф махнула Оделетт, приказывая замолчать.

Она чуть-чуть поотстала, чтобы Ив не заметил ее и не отослал обратно. Когда мужчины скрылись из виду, она пошла следом.

Сбежав по черной лестнице, она поспешила по таинственному, опустевшему, темному дворцу. Придворные его величества уже разобрали обгоревшие свечи, что было их дополнительной привилегией. Вытянув руки, чтобы не упасть в темноте, она пробиралась по маленькому охотничьему замку Людовика XIII, вокруг которого некогда вырос и разросся величественный и пышный Версаль Людовика XIV.

Кутаясь в плащ Лоррена, она выбралась на террасу. Луна уже зашла, но звезды еще слабо светили. Свечи, освещавшие путь королю, догорели, расплывшись лужицами воска. Фонтаны молчали. Мари-Жозеф пробежала по холодным, влажным от росы каменным плитам, мимо Потешных прудов, по лестнице, проложенной над фонтаном Латоны. За ним, на Зеленом ковре, выделялся смутным пятном мушкетерский факел.

Боковым зрением она заметила, как мимо промелькнула какая-то странная тень, и, вздрогнув, Мари-Жозеф испуганно замерла.

Трепеща на ветру, во мраке засияли белые цветы апельсинового деревца. Садовники, толкавшие тачку, остановились, чтобы поклониться Мари-Жозеф.

Она ответила на их поклон, вспомнив, что, конечно, им приходится работать по ночам; перед его величеством сады и парки Версаля должны предстать во всем своем совершенстве.

Они покатили тачку дальше, под колесами заскрипел гравий. Когда его величество изволит прогуливаться после обеда, свежие цветущие деревья, выращенные в оранжереях, будут услаждать его взор. Монарха должны окружать только красота и великолепие.

Мари-Жозеф бросилась к шатру русалки. Фонарь внутри погас; факел у входа освещал лишь откидной полог, украшенный солнечным диском.

— Прежде чем войти, произнесите молитву!

— Совершите экзотизм!

— Он хотел сказать «экзорцизм»!

— Там нет никакой нечистой силы!

— Помилуйте, мы сами слышали!

— А как они крыльями-то били!

— Кожистыми, точь-в-точь летучие мыши!

Ив схватил факел, отбросил полог и вошел в шатер. Запыхавшаяся от бега, Мари-Жозеф проскользнула мимо мушкетеров вслед за братом.

Внутри все как будто осталось непотревоженным, лабораторное оборудование стояло на месте, по доскам настила тихонько постукивали капли от тающего льда, фонтан по‑прежнему окружала клетка. В воздухе ощущался тяжелый запах разлагающейся рыбы и противогнилостного раствора. Его-то, решила Мари-Жозеф, мушкетеры и приняли за серный смрад.

Она верила в демонов и нечистую силу: если верить в Бога и Его ангелов, можно ли отрицать существование демонов? — но думала, что ныне, в век науки и прогресса, демоны не часто удостаивают своим вниманием земную юдоль. К тому же у русалки не больше шансов их лицезреть, чем у слона или павианов в зверинце его величества.

Мари-Жозеф хихикнула, представив себе демона на пикнике в королевском зверинце.

Ив порывисто обернулся на ее смех.

— Нечему тут хихикать! — заявил он. — Тебе вообще пора

спать!

— Да я бы и сама не отказалась.

— Суеверные идиоты! — пробормотал Ив. — Вот уж действительно, узрели нечистую силу.

Пламя факела отразилось в лужице воды, неизвестно откуда взявшейся на гладко оструганных досках.

— Ив…

Водяная струйка вела от фонтана к лабораторным инструментам. Дверь в клетку была распахнута.

Ив с проклятием бросился к секционному столу. Мари-Жозеф кинулась в клетку.

Русалка покачивалась на воде в нескольких саженях от помоста, волосы веером расходились вокруг ее плеч. В пламени факела глаза у нее горели зловещим огнем, словно у кошки. Она тихо напевала какую-то мрачную мелодию.

— Ив, она здесь, все хорошо, она не ранена…

— Не подходи, тут повсюду битое стекло. Ты ведь босая?

— А ты?

Ив со звоном смел осколки в ведро.

— У меня ступни совсем задубели: мы же привыкли в плавании обходиться без сапог.

Ив вошел в клетку и встал рядом с Мари-Жозеф, держа факел над самой водой. Искорка упала в волны и с шипением потухла. Русалка ощерилась, издала негодующий свист и нырнула в глубину.

— Она выползла отсюда! Она вскарабкалась по ступенькам! Я и не предполагал, что русалки способны передвигаться по суше. Она опрокинула склянку и бежала обратно в бассейн.

Наверное, я просто прикрыл дверь клетки, но не запер.

— Ты же при мне ее проверил, — возразила Мари-Жозеф. —

Ты запер ее на засов и даже потряс на всякий случай.

Он пожал плечами:

— Не может быть! Завтра попрошу еще и цепь.