8 книг, которые нужно прочитать до конца года
Далее 8 книг, которые нужно прочитать до конца года
Пять главных книг о революции
Далее Пять главных книг о революции

Телефонный звонок

В правом кармане куртки начинает верещать и вибрировать телефон.

— Але! — говорю я в трубку.

— Чего «але»? — в телефоне нетерпеливый Катин голос. — Тебя когда вообще ждать?!

Маршрутка снова останавливается. Австрийская площадь, крошечная, как сама Австрия. Дверь отодвигается. Молодые люди в пуховиках по очереди вылезают, и в проем просовывается голова девушки в разноцветном шерстяном берете. Короткий нос кнопочкой, маленькие глазки, густо подведенные чернилами. Она начинает задавать водителю вопросы, причем очень громко и прокуренным басом. Он в ответ мотает головой и почти кричит:

— Нэт! Бэз денег не повэзу! Бэз денег пишком ходят!

— Ты… — я слышу, Катя в телефоне произносит какую-то фразу, но слов не разобрать. Вокруг слишком много посторонних звуков. Водитель и девушка продолжают перекрикиваться, грохочет транспорт, гудят сирены, скрипят тормоза, с тротуаров несутся крики, взрывы предновогодних петард.

Когда Катя приезжает сюда, мне кажется, в моей жизни и везде воцаряется чудовищный хаос. Но я по-прежнему люблю ее вывороченные ненастоящие губы, ее водянистые глаза болотной ведьмы, ее сильные прохладные ноги.

— Катя, тут… это… не слышно ничего. Выйду — наберу тебя, ладно?

Даю отбой и сую телефон обратно, в карман куртки. Девушка, не та, с мужским голосом, а уже совсем другая, в синей куртке с капюшоном, залезает внутрь и пробирается мимо меня на заднее сиденье. Мужчина впереди по‑прежнему невозмутимо перелистывает газету.

— Все сэли? Можем ехат? — спрашивает водитель.

Я поворачиваю голову к окну. В окне, в его сумрачном свете я вижу прозрачное серое отражение своего лица и сквозь него — лихорадочно проносящуюся мимо уличную снежную жизнь, сверкающую огнями окон, фонарей, фар и светофоров. Наверное, сверху Каменноостровский проспект похож сейчас на темный широкий поток, кипящий электрическими огнями. Они зажигаются, гаснут и снова загораются.

Катя, когда мы остаемся вдвоем в гостинице, почему-то любит все время включать и выключать свет. У нее всегда под рукой сигареты, зажигалка и обязательно настольная лампа.

Мы познакомились в Париже пять, а может, шесть лет назад, я точно не помню: за эти годы произошло так много всего… Она прилетела из Москвы в Париж на неделю выступить пару раз в каком-то закрытом местном клубе для русских богатеев. А я оказался в Париже случайно — приехал на культурный форум делать доклад с философом-неогегельянцем Погребняком. Еще из знакомых там был наш друг, художник Леня Гвоздев.

Помню, мы все вчетвером страшно напились в каком-то ресторане в Клиши, и Гвоздев все бубнил, что хочет прямо сейчас написать Катю голой, верхом на пятиглавом змие. Где он собирался искать краски, холст и пятиглавого змия в два часа ночи в европейской столице, было непонятно.

— Ты, дурак, жену свою сначала нарисуй… — смеялась Катя.

Гвоздев в ответ только морщился.

— Материала там, Катюха, мало, материала… — повторял он поплывшим голосом. — Пойми ты! Мне материал нужен…

В гостинице

— Сколько раз тебе говорено! Не надо руками лезть! — объявила мне вчера Катя после очередной нашей ссоры. — Я их себе сделала, чтобы все смотрели, а не трогали. Ясно?

Мы лежали на огромной постели в гостиничном номере, обставленном с какой-то ужасной имперской неуклюжестью. Обильная лепнина на потолке, гигантская люстра, дрожащая хрусталиками, трюмо в золотой окантовке, два атласных ампирных кресла и рядом с ог- ромной телевизионной панелью главная достопримеча- тельность интерьера — гипсовый бюст Сократа.

— Катя, — я старался придать своему голосу беззаботность. — Так ты ж это… сама сказала, чтобы я не пялился… Катя округлила глаза, откинулась на спину и подняла руки к потолку. Ее красивое лицо потемнело.

— Господи! Как же ты меня иногда бесишь! Это при всех не надо пялиться, ясно?! А дома можно! Трогать вот нельзя, ни дома, нигде!

Катя повернулась, подперла ладонью щеку и уставилась на меня своими водянистыми глазами.

— Что же мне с тобой делать, сладенький, а?

Я в ответ кисло улыбнулся.

— Может, взять тебя к себе, а? Как думаешь? — продолжила она и поправила свою мелированную челку. — Будешь у меня в квартире прибираться. Раз-два… Вечным мужем…

Ссориться снова не хотелось. Я только закатил глаза и покачал головой:

— Зачем я тебе нужен, если я такой плохой…

Катя потянулась через меня голой рукой к столику.

— Тебе сигарету? — спросил я.

— Ага… и зажигалку…

— Здесь нельзя курить.

— Мне, сладенький, можно. Мне тут все на свете можно.

— Так я это… не понял… зачем я тебе нужен-то?

Она закурила, перевернулась на спину и подтянула одеяло повыше. На ее загорелом лице появилась улыбка. — Зачем? Это бабский вопрос. «Зачем я тебе», — передразнила она. — Только бабы задают такие вопросы, да и то — если дуры…

Катя, злобно подумал я, разглядывая ее лицо, быстрее всех на свете сообразит, как нахамить, как задеть за живое. Это все потому, что она раньше играла в КВН. И весь ее юмор — родом оттуда. А меня одноклассники не взяли в команду. С тех пор — это от зависти, наверное, — мне никогда не нравились все эти кавээнщики, все эти «веселые» и особенно «находчивые». Клуб находчивых… Придумали же. Возвели в добродетель самое бессмысленное свойство человеческой натуры. Мне вдруг пришло в голову, что где-нибудь, наверное, есть Клуб злых и находчивых. Это когда красивые толстожопые бабы, которые друг друга ненавидят, собираются вместе и заводят светский разговор.

Но ее хамство надо пресечь… В конце концов, кто тут мужчина?

— Знаешь что, дорогая…

— Ладно, шучу… — перебила она и выпустила дым. — Иди сюда, поцелую… Вот так…

Мы поцеловались. От нее приятно пахло духами и дорогими сигаретами.

— Главное — от волнения не обделайся… Можно подумать, ты мне очень нужен…

Катя вдруг отодвинулась, потом приподнялась на локте и затушила сигарету.

— Ты же преподом собрался работать, да?

— Я, к твоему сведению, уже работаю…

— Работаешь?! — она развеселилась. — Ну, так значит, сладенький, тебя скоро отымеют и без моего участия.

Мост

Вот там, говорю я себе, по ту сторону реки виднеется здание института, где меня в самом деле отымели без ее участия. А заодно и философа-неогегельянца. Он тогда был еще «философом-постмодернистом». И отымели бы еще больше, не вмешайся тогда Гвоздев.

Маршрутка выезжает к большому мосту. Здесь ровное пространство, открытое всем зимним ветрам, чистая обозримость, награждающая взор туриста крепостью, собором с позолоченной иглой, могучей гранитной набережной и многочисленными дворцами на той стороне реки. Сейчас сумерки, и все это достояние скрылось бы во мраке, если бы не электрическая подсветка. Она подчеркивает здешнюю контурность и правильную геометричность.

Мост тоже подсвечен — весь в фонарях, огнях, светящихся указателях, предостережениях. В это время дня посредине моста обычно царит только тихая автомобильная возня, и по бокам мелькают тени пешеходов. Мост словно успокоился, задремал, прижался тушей к Неве, перестал вскакивать, разыгрывать перед всеми ваньку-встаньку. Но это лишь его уловка. Когда-то с ним все было иначе. Когда-то здесь стояли бомбисты с приклеенными кучерскими бородами и с узелками в бережных руках. А потом… Но что было «потом», почему-то сейчас не додумывается. Мост не спит. Он притаился, чтобы взорваться, прыгнуть, нырнуть в веселый сон пережитых лет, где есть все: и это салатное здание института, и декан Геннадий Палыч, и Гвоздев, и философ-гегельянец Саша Погребняк.

Сейчас я вам тут всё…

Эта история произошла тоже зимой, десять лет назад, когда страна была совсем другой. Менялись границы, сменяли друг друга премьер-министры, двадцатилетние спекулянты становились директорами предприятий, а профессора торговали кроссовками. Продукты в магазинах то появлялись в чудовищном изобилии, то вдруг исчезали, будто их и не было вовсе. Место кинотеатров заняли стриптиз-клубы и казино. В считаные недели какие-то мутанты сколачивали миллионные состояния, появлялись в телевизоре и неожиданно навсегда куда-то пропадали.

А мы с философом Погребняком искали работу, хорошую, постоянную, денежную. Конечно, без дела никто из нас не сидел. Какая-то работа была, у меня — даже две, но денег все равно не хватало. Я искал третью.

И тут объявился этот Геннадий Палыч, декан гуманитарного факультета, полный мужчина мелкого роста с густой бородой и бегающими глазами. И с ним Петр Валерьич, заместитель, человек обобщенного вида, похожий на канцелярскую принадлежность. Как они нас нашли, ума не приложу. Позвонили, предложили встретиться, почитать у них лекции. Обещали платить за каждую по 50 долларов. В те годы это были большие деньги.

Мы с радостью согласились.

И как выяснилось, напрасно. Когда закончился первый месяц, нам ничего не выплатили. Петр Валерьич на все наши вопросы тусклым голосом отвечал, что «денег пока нет, но скоро будут». Через месяц он повторил то же самое. Зато Геннадий Палыч как-то собрал сотрудников в большой аудитории, усадил, встал перед всеми и объявил, что у него есть две новости: хорошая и не очень.

— Начну с новости, которая не очень… — он немного поморщился. — Нам опять задерживают зарплату.

Коллеги тупо молчали.

— Но есть и хорошая новость, друзья! Мы с женой только что купили квартиру на Литейном и всех вас приглашаем в субботу на новоселье!

Коллеги очень обрадовались, вытянулись на месте, поглупели и принялись аплодировать и поздравлять Геннадия Палыча. Не обрадовался и не аплодировал только философ Погребняк.

Тем временем семестр шел к концу, а нам по‑прежнему ничего не выплачивали. Я отнесся к этому с равнодушной тоской. Тогда, в те прекрасные годы, все друг друга обманывали, и это казалось нормой. Но Погребняк ходил злой. Эта злость очень шла его небритому лицу и кожаной куртке. Как-то раз в перерыве между парами я ему сказал, что вчера в столовой встретил Геннадия Палыча.

— И что? — с нажимом спросил Погребняк.

— Ничего, — я дернул плечами. — Он ко мне подошел, спросил, как дела. Руку мне пожал…

— Пожал?! — вдруг воодушевился Погребняк и сверкнул глазами. — Знаешь что? Я бы вот ему тоже ПОЖАЛ. Одной рукой взял бы и ПОЖАЛ Геннадию Палычу, а другой рукой ПОЖАЛ бы Петру Валерьевичу. Причем одновременно. И, знаешь, от души. Так, чтобы запомнили.

— Ладно, Саша, — сказал я. — Надо это… в конце концов что-то решать.

— Что ты тут решишь?

— Давай, — предложил я, — позвоним Гвоздеву, а? Он придумает что-нибудь…

— Что? Что тут можно придумать?

— Ну, не знаю… — я замялся… — Он же это… худож- ник. Человек с воображением.

А Леня Гвоздев и впрямь мог что-нибудь придумать. Среди художников он считался законченным психопатом и чуть что — сразу лез в драку. Перспектива провести ночь, пятнадцать суток или даже два года в тюрьме условно нисколько его не пугала. Гвоздева боялись таксисты, официанты, галерейщики и даже бюрократы, брошенные партией на изобразительное искусство и ухитрившиеся пережить Советский Союз.

В тот же вечер я позвонил Гвоздеву.

А еще через три дня нас обоих вызвал к себе Геннадий Палыч, скептически оглядел с ног до головы и велел подойти в пятый кабинет, заполнить ведомость и получить зарплату.

— Как тебе удалось деньги из него выцарапать? — спросил Погребняк.

На худом, покрытом морщинами лице Лени Гвоздева заиграла довольная ухмылка, татарские глаза весело сузились.

— Проще пареной репы…

Мы втроем сидели в ресторане на Васильевском и отмечали нашу первую зарплату. Сделали заказ и теперь ждали, когда принесут салат и водку.

— Вы оба, — Гвоздев для пущего эффекта зажег сигарету, — просто не знаете, как с такими красавцами разговаривают творческие люди. Слушайте!

— Давай, Леня, рассказывай, — поторопил философ-постмодернист. — Творческий ты наш…

— Короче, — начал Гвоздев. — Явился я в приемную. Там, короче, секретарша Зоя. Она мне, кстати, сразу понравилась. Сиськи — во!

Гвоздев показал руками.

— Во-первых, — остановил я его, — не надо такие вещи на себе показывать. А во-вторых, давай не про сиськи, это неинтересно.

— Почему? — воодушевился вдруг Погребняк. — Мне, например, очень интересно.

Гвоздев затянулся сигаретой.

— Короче, — снова начал он. — Прихожу я. Представился в приемной, что, мол, я к Геннадию Палычу, так, мол, и так, зовут — Леонид Гвоздев, художник, член-многочлен творческих союзов, лауреат премий. «Вас пригласят», — говорит эта Зоя. Посидел-подождал, Зою поразглядывал. «Какие, говорю, у вас, Зоя… ну, эти… в смысле… планы на вечер?» Но тут меня вызвали. Захожу, короче, в кабинет Геннадий Палыча, а там, мужики… охренеть! Дубовый стол, огромный такой, размером с теннисный, резные кресла, старинный паркет, да еще ковер на полу. Короче, бабла потрачено — караул…

— Да мы знаем, Гвоздев, — сказал я устало. — Бывали. Ты давай лучше дело говори…

Гвоздев потушил сигарету.

Явилась официантка с салатами на подносе и графином водки.

— О! — обрадовался Гвоздев. — Очень кстати, девушка. Он разлил водку.

— За вас, мужики! Мы выпили.

— Короче, — снова начал он. — Посреди всего этого сраного великолепия ваш Геннадий Палыч восседает. В очках, в бороде, рожа красная. Я ему: здрасьте, говорю. Он на кресло кивает так дружелюбно, мол, прошу садиться. Я сел.

«Слушаю», — говорит. Я ему: «Простите, Геннадий, как вас по отчеству, я забыл?» Он дернулся и сухо так: «Палыч. Геннадий Палыч. Давайте ближе к делу, у меня времени мало». «У меня, — говорю, — дорогой Геннадий Палыч, времени еще меньше, выставка в США, едрись она конем, потом — в Париже, потом — телевидение». «Я вас слушаю…» — говорит. «Короче, — говорю, — Геннадий Палыч, надо ребятам бабосы выдать, в смысле зарплату, а то — нехорошо получается». Геннадий Палыч, сука, улыбается и спрашивает: «Каким ребятам?» «Каким, — говорю, — Аствацу и Сашуне, в смысле, Погребняку». Он очки снял, посмотрел строго. «Это, — говорит, — дело внутреннее… Не могу обещать». «Нет уж, — говорю, — пообещайте. Пока не пообещаете, я отсюда не уйду. Буду тут сидеть». «Не понял?» — удивился он. «А чего тут, — говорю, — непонятного?» «Всего хорошего, — говорит. — Дверь только закройте с той стороны». И — мордой очкастой в бумаги. Тут я, мужики, не выдержал, взбесился. «Вот как? Я, — говорю, — знаете что?! Я вам щас тут все нахер обоссу! Понятно?!»

— Господи, — перебил его Погребняк. — Леня, ты что, сдурел?! Нам же там работать еще! Мы же попросили тебя вежливо с ним…

— Леня, — вмешался я. — Так же нельзя!

— Почему нельзя?! — хохотнул Гвоздев. — Можно. Спокуха, мужики, слушайте дальше! Короче, этот ваш Геннадий Палыч, как я ему пригрозил, поднял голову, покраснел весь, вскочил и кричит: «Зоя! Зоинька! Охрану вызывайте!» Я ему: «Все, — говорю. — Теперь точно все обоссу! И камин, и кресла, и ковер!» Тут Зоя заходит, а я уже ремень расстегнул и начинаю расстегивать ширинку. «Зови, — говорю, — Зоя, охрану, и ментов заодно. Мне, говорю, только этого и надо. Задержат — так скандал. Я, если что, — узник совести. Картины лучше покупаться будут на Западе. А еще, Геннадий Палыч, все узнают, что у вас тут кабинет обоссан и что я это сделал в знак протеста, потому что вы зарплату не выдаете!» Они оба вытаращили глаза, а я говорю: «А вам, Геннадий Палыч, еще за мной ссанье подтирать придется. Зоя, — говорю, — точно не будет. И ковер надо будет выбросить». Зоя стоит как вкопанная — варежку разинула… А этот реально психанул, весь побагровел, сначала сел, потом вдруг встал, потом снова сел, за бумаги схватился, за телефон. Наконец бухнулся в кресло, выдохнул и говорит Зое: «Потом зайдите, ладно? У нас тут мужской разговор». И мне устало: «Чего вы от меня хотите?» Улыбается нервно так, через силу. Мне даже неловко стало — человека так довел. Я говорю: «Ребятам зарплату заплатите…» Он кивнул. «Ладно, — говорит, — только при одном условии: чтобы ноги вашей здесь больше не было, господин член творческих союзов. А друзья ваши пусть завтра зайдут, что-нибудь придумаем. До свиданья!» Ну, я, короче, застегнул ширинку, потом ремень, поклонился, как в фильмах, церемонно, чтоб для эффекта, и вышел. Все! Давайте, ребята, по второй, а?

Помню, он в тот раз что-то еще рассказывал, все говорил, говорил. А мы молчали — никак не могли поверить своему счастью и деньгам, очень кстати привалившим.

Гвоздев потом женился на этой Зое. Правда, через два года развелся.