Иван Кайдаш

Почему вы решили снять байопик про Довлатова?

Мне интересен и сам Довлатов, и его окружение, и время, в котором они жили. Мне казалось важным показать ту эпоху: темный серый Ленинград с его коммунальными квартирами, разговорами «уехать — остаться», посиделками интеллигенции, попаданием этой интеллигенции в начальственную среду, редакциями журналов и газет с их особой жизнью, трамваями и подворотнями — все то, что является частью моей памяти. Так что у меня получился микс между интересом и уважением к Довлатову и ко времени, которое важно для меня.

Сейчас вообще очень большой интерес к эпохе застоя, даже эстетический. Вольно или невольно вы попали в этот тренд.

Мы слишком давно задумали этот фильм, чтобы попадать или не попадать в некий тренд. У меня эмоционально-чувственный интерес к эпохе, а не исторический.

Вы задумывались в процессе съемок о параллелях между 1970-ми и нынешним временем?

Эти две эпохи действительно начинают параллелиться: снова всплывает большое количество неталантливых людей, которые начинают угнетать очень небольшое количество талантливых и объяснять им, как жить и работать. Возвращается система «свой — чужой», те же формулировки и аргументация. Все это мы проходили на протяжении столетий, а потом извинялись перед жертвами и ставили им памятники. Россия давно не Советский Союз, но многие архетипы до сих пор повторяются.

При этом преимущество поколения моих родителей в том, что они верили в свободу. Моя мать (сценарист Светлана Кармалита. — Esquire) и отец (режиссер Алексей Герман. — Esquire) долгие годы, почти до конца жизни, были убеждены, что в мире есть место, где художник может быть просто художником. И в этом смысле я им даже завидую. Сейчас, как мне кажется, свободы меньше — и у нас, и не у нас — по идеологическим, финансовым, политическим причинам. Мир, как ни странно, становится более серым, однобоким — все-таки глобализация диктует какие-то общие форматы, похожесть. Сейчас то время, когда мы сравниваем себя не с великими, а с успешными. В этом смысле 1970-е были интереснее.

«Дом, который построил Джек» оказался исповедью нежного сердца. Но публика встретила ее жестоко
Далее «Дом, который построил Джек» оказался исповедью нежного сердца. Но публика встретила ее жестоко
Премьера на Esquire: фрагмент фильма «Дом, который построил Джек» Ларса фон Триера
Далее Премьера на Esquire: фрагмент фильма «Дом, который построил Джек» Ларса фон Триера

Как вы думаете, Довлатов разочаровался в своей новой жизни в Нью-Йорке, в эмиграции? Нашлись ли этому какие-то свидетельства в процессе работы над фильмом?

Я думаю, что в чем-то он разочаровался, а в чем-то нет. Ведь люди отчего-то умирают рано. Довлатов умер, не дожив до 50 лет. Почему многие в окружении Довлатова и Бродского живы, а эти двое ушли? Есть же какая-то история про русский разрыв с почвой. Так или иначе, проза Довлатова произросла на русской почве, просто написана в другом месте.

Инициатива снимать фильм исходила от вдовы и дочери Довлатова. Вы как-то сказали, что ваше видение и видение семьи совпало только в процессе работы над картиной. Они представляли себе другое кино?

Нет. Мы придумали сделать то, что в итоге вышло. Екатерина и Елена (дочь и супруга Сергея Довлатова. — Esquire) читали сценарий, что-то им нравилось, что-то нет, но мы сразу договорились, что вымысел должен остаться вымыслом, потому что это все-таки не документальный фильм. Между нами сразу возникло ощущение доверия. И они никогда не говорили: «Это убери, а это вставь».

Почему фильм будет идти в кинотеатрах всего четыре дня — с 1 по 4 марта?

Это больше вопрос к продюсерам. Наверное, это сделано с целью обеспечить высокую явку в кинотеатры. Такой эксперимент.

Вы говорили, что в Петербурге осталось очень мало мест, где можно снимать сцены из начала 1970-х. А где в итоге проходили съемки?

Все было построено: редакция, кафе и так далее. Художник-постановщик Елена Окопная делала декорации в выселенных домах, заброшенных дачах. Несколько уличных сцен сняты там, где еще сохранился цвет того времени, — например, во дворе Академии художеств. Но это правда, тот мир почти ушел.

Мне кажется, что ваши последние три фильма — «Бумажный солдат», «Под электрическими облаками» и «Довлатов» — складываются в некую трилогию об истории России.

Они не задумывались таким образом, но, наверное, надо об этом объявить, чтобы моя значимость как художника резко повысилась.

А как по‑вашему, кризис Довлатова в России — это кризис человека с по-западному устроенными мозгами?

Довлатов любил американскую литературу, но можно ли его сознание назвать западным? Не знаю. Я не уверен, что и у Бродского, например, было западное сознание. Мне кажется, это был скорее кризис столкновения приличного с неприличным, порядочного с говном, талантливого с неталантливым. А насчет западного сознания… Наверное, лучше сказать «открытого».

Да, так лучше. Под «западным сознанием» я имел в виду то, что Довлатов как журналист видел свою задачу в том, чтобы писать правду, а в СССР это не приветствовалось.

Но в Советском Союзе многие говорили правду — например, мой отец, Кира Муратова. Это не зависит от того, где человек живет, — на Западе или на Востоке. Я думаю, что у них было органическое нежелание сливаться с агрессивной компостирующей массой. Человек был устроен и воспитан так, что мог ходить только с прямой спиной, даже несмотря на то, сколько всего на него обрушилось. И при этом всем они до последнего оставались в стране, в то время как сегодня некоторые, чуть что, сразу усвистывают на виллы на берегу океана. Мне кажется, это кризис маленького количества больших людей и большого количества маленьких людей.

«Довлатова» обязательно должны увидеть молодые люди, которые в силу возраста не помнят советскую эпоху. Они удивятся, насколько ничтожны их нынешние проблемы.

Я уважаю молодое поколение, но живу с ним в разной исторической парадигме. Зная историю своего расстрелянного прадеда, сидевшей бабушки, дедушки, которого не посадили, только потому что он успел спрятаться, запрещенного отца… Я исхожу из того, что сейчас не расстреливают, — уже хорошо, особенно если учитывать историю России на протяжении последних поколений. Я считаю, что мы сейчас переживаем закономерный период в развитии страны. Он не плохой и не хороший — он такой, какой есть, потому что история России неотделима от географии, климата, особенностей менталитета жителей и так далее. Я помню времена, когда не было еды, когда боялись еврейских погромов, когда прятались под кроватями. Помню, что моему отцу не позвонил ни один товарищ после того, как его запретили, и все его огромное окружение буквально испарилось. В этом смысле мне сложно сравнивать то время с нынешним. Другое дело, что сегодня мы боимся знаков будущего, — особенно после истории с Кириллом Серебренниковым. Но, все-таки, меня больше пугает большое количество людей, часто творческих, которые хотят учить, подавлять, контролировать, понатыкать везде свои цветочки. Они — самые опасные.

А вы смотрите современные российские фильмы?

Последние несколько лет почти не смотрю никаких новых фильмов, если в них не присутствуют а) пришельцы б) вампиры в) что-то подобное. Кроме того, я пересматриваю любимую классику — сейчас это «Тонкая красная линия» Терренса Малика. Это удобная позиция: во‑первых, таким образом я избегаю неудобных разговоров о том, что из современного российского кино мне нравится, а что нет. Во‑вторых, я искренне люблю чистое жанровое кино, так как зачастую оно бывает честнее, чем так называемый артхаус.

А любимый фильм о писателях у вас есть?

Конкретно про писателя нет, но если говорить о байопиках, то я регулярно возвращаюсь к «Чаплину» Ричарда Аттенборо.

В фильме главный редактор журнала, к которому приходит Довлатов, упрекает писателя в том, что в прозе нет героя. Но с тех пор ничего не изменилось — современная массовая культура тоже требует героев, только других.

Когда я решил снимать кино про Довлатова, огромное количество людей говорили мне, что не надо этого делать, аргументируя тем, что писатель-эмигрант и эпоха 1970-х никому не интересны. Определенное сопротивление среды — не чиновников даже, а именно среды — было. И скепсис по поводу фильма до сих пор невероятен. Но для кого-то герои — спортсмены, для кого-то блогеры, а для кого-то — писатель как Довлатов, человек, который ведет с тобой интимный разговор. Насколько он мотивирует, чтобы пойти в кино? Не знаю. Но сколько можно снимать спортивные драмы? Нельзя же продолжать снимать их только потому, что две из них получились прекрасными и хорошо прошли в прокате. Может, все-таки, нужно быть поразнообразней?

Довлатов страдал, что его не публиковали, хотя в то время он был еще очень молод. Сейчас писателей не публикуют гораздо дольше, но они при этом не считают себя неудачниками.

Во-первых, послевоенное поколение взрослело гораздо раньше. Бродский уже в 20 лет был гением, а сегодня условный молодой человек 25−30 лет в какой-то степени все еще ребенок. И посмотрите, какая у них была насыщенная жизнь — Довлатов к 30 годам успел три года отслужить в армии, а Бродский побывал в ссылке. Во‑вторых, мотивация того поколения была более возвышенной — то были примеры честного служения чему-то. Они не руководствовались критерием «куплю-ка я себе автомобиль в кредит», их мир все-таки не был предметно-материальным. И потом, одно дело быть невостребованным, а другое — быть запрещенным к публикации.

Почему вы выбрали на роль Довлатова неизвестного российской публике сербского актера Милана Марича?

В нем есть честность, глубина, порядочность, неподдельная энергетика, масштаб личности. Он человек, как мне кажется, довольно крупный. Я не знаю, как это объяснить… Вот вы смотрите на какого-то актера и понимаете: это большой артист. А другой — маленький. У нас есть некоторое количество больших артистов, но они, к сожалению, не подходили по внешности или возрасту.

В «Довлатове» по улицам возят советские агитационные материалы, которые сегодня выглядят, конечно, нелепо. Что из сегодняшней жизни, как вы думаете, будет смотреться нелепо через 40 лет?

Я думаю, часть предвыборной рекламы.

Бродский говорит Довлатову: «Возможно, мы последнее поколение, которое спасет русскую словесность». Вы с ним согласны?

Пока да. Возможно, он ошибается, но пока да.