Истории|Книги

Павел Назаров. «Бегство из Центральной Азии»

Подготовка восстания против большевиков в Туркестане — в фрагменте из воспоминаний его участника Павла Назарова, выходящих в издательстве «Раритет».

«В ожидании казни»

Мои приключения начались в конце августа 1918 года. Однажды тихим ташкентским вечерком я сидел в своем кабинете, набивая патроны для предстоящей бекасиной охоты. И тут с улицы донеслись звуки подъехавшей к дому повозки. Выглянув в окно, я увидел двух мужчин, выходящих из элегантного экипажа, запряженного парой великолепных гнедых. Приехавшие были одеты в черную мягкую кожу — нынешнюю униформу большевиков. Они направились к крыльцу моего дома.

Вглядевшись, я признал обоих. Когда-то один из них, господин М., был моим хорошим приятелем и партнером по охоте. Сколько увлекательных историй, случавшихся во время прогулок по горам, нас тогда связывало! К сожалению, он примкнул к коммунистам, польстившись на какой-то пост в Туркестанской Советской республике. Ничего, кроме чувства презрения, теперь господин М. у меня не вызывал. Со вторым господином я никогда не был в близких отношениях, но занять должность председателя Народного комиссариата по делам земледелия в правительстве большевиков можно было лишь одним путем — предав свои прежние идеалы в обмен на сомнительные привилегии. Понятно, что и к этому господину я не испытывал дружеской симпатии. Надо сказать, я был весьма озадачен их визитом.

— Не удивляйтесь, Павел Степанович, нашему приходу, — сказал господин М., входя без стука в комнату. — Мы пришли по важному заданию правительства. Республика предлагает использовать ваше прекрасное знание Туркестана и ваш огромный опыт. Вам известна эта страна лучше, чем кому-либо еще...

Я прервал поток его дифирамбов:

— Ради Бога, не надо комплиментов! Говорите сразу по делу. Что вам нужно и какую информацию вы желаете от меня получить?

Господин М. переглянулся со вторым посетителем и выпалил:

— Расскажите нам об УстюртеПустыня и одноимнное плато на западе Средней Азии.. Как вы полагаете, его можно пересечь на машине?

Вопрос для меня был совершенно неожиданным и я удивленно спросил:

— Почему вы интересуетесь этой пустыней?

Теперь заговорил сотоварищ моего бывшего друга. Он кашлянул для солидности и произнес:

— Туркестанский Совет народного комиссариата земледелия предполагает послать научную экспедицию для изучения этого района.

— Как?! — моему изумлению не было предела. — Научную экспедицию на Устюрт? Сейчас?! Вокруг идет война, специалисты разбежались! Уж не собираетесь ли вы набирать технический персонал для экспедиции среди рабочих и крестьян? — с иронией спросил я, и тут же до меня дошла истинная причина интереса коммунистов к Устюрту.

Сообщение между Туркестанской Советской Республикой и Москвой было прервано: на юге, на реке Амударье около Чарджоу, стоял британо-индийский контингент войскОтдельная группа британо-индийских войск, располагавшаяся в 1918– 1919 гг. на севере Персии в Мешхеде. вместе с частями белых, и Среднеазиатская железная дорога была в их руках. На севере казаки атамана ДутоваДутов Александр Ильич (1879–1921) — атаман Оренбургского казачества, генерал-лейтенант (1919). Участник русско-японской и 1-й мировой войн. Одним из первых в России, уже в октябре 1917 г., выступил против большевиков. Убит в Китае русскими агентами. отрезали связь с Оренбургом, а в это самое время на востоке, в Семиречье, полыхало восстание против большевиков. В Туркестане на исходе были и боеприпасы, и стратегические запасы, — положение Советской власти здесь становилось критическим. Республика была окружена врагами со всех сторон. Мне стало понятно, что комиссары хотят открыть автомобильную дорогу через Устюрт, пустынное плато между Аралом и Каспием, к заливу Мертвый Култук, где можно встречать суда из Астрахани, которая была в руках большевиков.

Скрывать, что возможность связи через Устюрт существует, было бесполезно, так как комиссары сами рано или поздно поняли бы истинное положение дел. Мне было необходимо узнать об их планах, чтобы предпринять соответствующие контрмеры, потому я решил схитрить.

— Вам нужна не научная экспедиция, — прямо сказал я им. — Вы же хотите связаться с Москвой через Арал и залив Мертвый Култук.

Мои посетители сначала слегка смутились, но потом обрадовались, поняв, что могут говорить по делу открыто.

— Видите ли, — сказал председатель комиссариата земледелия, — мы действительно должны проверить этот путь — район малоизучен. Как, по-вашему, есть ли шанс проложить автомобильную дорогу через Устюрт?

— Конечно, и довольно легко, — ответил я.

— В таком случае, не возьмете ли вы на себя командование экспедицией? — спросил он, явно обрадованный моим ответом.

— Ни при каких обстоятельствах и ни за что! — я решительно отверг предложение председателя.

— Но почему? — воскликнули оба посетителя с удивлением. Мой собеседник продолжал:

— Павел Степанович, я знаю вашу антипатию к большевикам. Вы можете взять в экспедицию своих людей. Советское правитель.ство предоставит вам отличный, надежный автомобиль и все, что вы посчитаете нужным, а также достаточно денег для расходов. И, кроме того, ваше участие в этом предприятии будет щедро оплачено.

Я слышал, что на Устюрте хорошая охота, — проговорил мой бывший друг М., неуклюже пытаясь склонить меня к положи.тельному ответу.

— Премного вам обязан, — ответил я безразличным тоном.

— Все, что вам предлагается сделать, — это пересечь на ав.томобиле Устюрт, — продолжал уговаривать меня председатель. — Вы должны доказать, что это возможно. И написать отчет о дороге — это все!

— Послушайте, это уже было сделано много лет тому назад, — спокойно ответил я.

— Как?! Где и кем?! — воскликнули оба, не скрывая радости. Они чуть не прыгали от волнения, словно дети.

— Пойдите в бывшую контору генерал-губернатора и подни.мете архивные документы за 1883 год, там вы найдете полное и детальное описание пути через Устюрт. Дорога была описана генералом ЧерняевымЧерняев Михаил Григорьевич (1828–1898) — генерал-лейтенант (1882) , член Военного Совета (1882–84, 1890). Генерал-губернатор Туркестанско- го края (с 25 мая 1882 по 21 февраля 1884)., когда он весной того же года ехал в кон.ном экипаже через Устюрт на коронацию императора Александ.ра III. Он должен был быть там безоговорочно, согласно списку офицеров Российского государства. Сама дорога, места отдыха, колодцы — все это описано детально, и вы можете взять там всю необходимую вам информацию.

— Как же мы можем отблагодарить вас за столь важное со.общение? — спросил председатель, удивленный и обрадованный моей откровенностью. Господин М. тоже сиял от удовольствия. Конечно же, они не ожидали, что ответственное задание, полу.ченное ими от коммунистической верхушки, решится так скоро и так просто. Оба уже предвкушали награду от своих хозяев за выполненную работу без траты времени и средств.

— Я знаю, что вы откажетесь от денег или чего-либо другого от Советского правительства, но взгляните на этот экипаж, — комиссар земледелия указал за окно. — Эта пара лошадей всег.да будет в вашем распоряжении, если пожелаете куда-нибудь поехать.

— Например, на охоту, — не к месту вставил М.

— Извольте, но вы же знаете, что лошади и экипаж краденые. Эти вещи были «социализированы» у мадам Х., — сказал я, прерывая изъявление благодарности.

Такой ответ их смутил, и, наскоро попрощавшись, они удалились.

Рано утром следующего дня из моего дома вышли два чело.века. Один выглядел как бухарский еврей, с седой бородой и в грязном кафтане, другой был «товарищ» в черных штанах и кожаной кепке. Первый на самом деле был капитаном одной из гвардейских частей Русской армии, и путь его лежал через пустыню в штаб британо-индийского контингента. Другой был полковником артиллерии, и направлялся он на север к атаману Дутову. Оба они несли информацию о планах большевиков ор.ганизовать снабжение Туркестанской республики через Устюрт.

Надежда комиссаров на автомобильное сообщение через пустыню умерла раньше, чем большевистская «научная экспе.диция» состоялась. Пароход «Скобелев6», переоборудованный в крейсер англичанами, оккупировавшими Баку, встал под парами в заливе Мертвый Култук на Каспии, а оренбургские казаки ат.мана Дутова подошли к Устюрту с севера. Рабоче-крестьянская республика была надежно отрезана от большевистского центра и могла рассчитывать только на собственные ресурсы.

Пару месяцев большевикам понадобилось для того, чтобы понять, откуда произошла утечка секретной информации.

В один из прекрасных октябрьских вечеров я отдыхал в кабинете после хорошего дня удачной охоты. Внезапно раздался визг тормозов, и какой-то автомобиль остановился возле моего крыльца. Выглянув на улицу, я увидел, как шестеро человек, с головы до ног затянутые в черную кожу и вооруженные винтовками, выпрыгнули из грузовика и направились к моему дому. Я не стал дожидаться их прихода, сразу поняв, зачем они приехали, поэтому, не теряя времени, бросился через веранду в сад. Пока красноармейцы входили в комнату, я уже перелез через забор в соседний сад и исчез без следа.

Два дня спустя, перебираясь с одной тайной квартиры на другую, мне пришлось идти по старому кварталу Ташкента. На ступенях мечети сидели двое русских, облаченных в белые туники, на которых я не обратил никакого внимания. Лишь почувствовав холод приставленных к голове дул револьверов, я понял, что они сотрудники всесильной ЧКЧК − Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем..

У этих негодяев было по два револьвера, и они очень удивились, не найдя у меня при обыске никакого оружия.

Личности обоих чекистов мне были знакомы. Один работал некогда клоуном местного цирка, и теперь блестяще исполнял роль представителя революционного правительства рабочих и крестьян, задерживая и допрашивая любого, кого посчитает нужным. Другой – бывший приказчик из ташкентской лавки модных вещей, насколько я помню едва умеющий писать и читать, − стал революционным следователем! Такова была воля «Великой Хартии Свобод»Великая хартия вольностей — грамота, подписанная в 1215 г. английским королем Иоанном Безземельным. Ограничивала права короля, предоставляя некоторые привилегии рыцарству, верхушке свободного крестьянства и городам. граждан «Самой Свободной Советской Республики»!

Меня допрашивали одновременно шестеро сотрудников ЧК, и каждый из них, задавая вопросы, картинно направлял на меня свой револьвер. Порой в мою сторону смотрели сразу всешесть дул револьверов, и раздосадованные следователи наперебой угрожали убить, если я не скажу правды.

Толпа вооруженных негодяев выглядела так смешно и глупо, словно мы находились не в ЧК, а на арене цирка. Подумав об этом, я не смог удержаться от улыбки, несмотря на смертельную опасность, грозившую мне.

— Чему ты улыбаешься?! — взбешенно спросил один из следователей. — Или не боишься расстрела?!

— Нет, нисколько, — ответил я спокойно. — Вы в поисках чудесного социалистического рая создали такие условия для существования, что жизнь для простого смертного потеряла всякую ценность.

Мой ответ привел следователя в замешательство: он не ожидал такой оценки «созидательного социализма».

Одним из инкриминированных мне документов было письмо, которое перехватили большевики. Оно было послано из Ферганы с вестовым полковника П.Г. КорниловаКорнилов Петр Георгиевич (1880–1919) — полковник. В 1918 г. принял активное участие в белогвардейской Туркестанской военной организации, тесно сотрудничал с английской разведкой при подготовке военного переворота., брата хорошо известного генералаКорнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) — русский государственный и военный деятель, один из основателей белого движения, генерал от инфантерии(1917).. Вместе с полковником мы снаряжали и отправляли группы офицеров для организации в Фергане кавалерийских отрядов из местных всадников для борьбы с большевиками. Несмотря на мои неоднократные просьбы не посылать ничего в письменной форме, педантичность несчастного Корнилова заставила его направить мне детальный отчет о расходах и рапорт о своих действиях в надежде, что его вестовой благополучно преодолеет горы и посты Красной гвардии. В этом письме среди прочего была фраза: "Я послал капитану Б. скакуна«.

Следователь, далекий от представления, что слово «скакун» могло иметь прямой смысл и относиться к лошадям − скакунам, рысакам и иноходцам, − увидел в нем какую-то тайну или кодовое слово и принуждал меня выдать скрытое в ней таинственное значение.

Не добившись никакого признания, они отправили меня в подвал ЧК, который уже заработал себе жуткую репутацию.

Коммунисты, которых я считал отвратительной накипью рода человеческого, негодяями, чуждыми туркестанской земле, тем не менее, захватили ее и деспотически распоряжались ею. Сколько достойных людей погибло в этих подвалах!

Несмотря на то, что меня переполняли ярость и ненависть к моим врагам, жизненные потребности оказались сильнее. Было уже поздно, и чувство голода начинало серьезно беспокоить меня.

Окно подвала, забранное железной решеткой, находилось высоко, и я смотрел на него, размышляя, получу ли я вообще сегодня что-нибудь поесть. Неожиданно раздался стук, и через решетку на пол упал небольшой сверток. Приглядевшись, я увидел за решеткой улыбающееся лицо киргизского мальчика Керимбая, служившего в моих конюшнях.

Необъяснимым образом через огромные расстояния в любое время с удивительной быстротой новости распространяются сре- ди киргизов быстрее, чем телеграммы. «Узун кулак» — (длинное ухо) — «киргизское радио», несомненно, помогло и мне. Весть о моем аресте разнеслась, как молния, и мне доставили сверток с едой из дома. Если бы еду передавали через «Красную гвардию», а не через окно, то бутерброды и фрукты были бы съедены ох- раной — большевики ведь не признают частной собственности.

Для врагов рабоче-крестьянской власти освещения не полага- лось, и, как только стемнело, мне не оставалось ничего другого, кроме как лечь на голые доски широкой скамьи и попытаться заснуть.

Среди ночи я был разбужен звуком открывающейся двери, чьими-то шагами и светом. Вошли два сотрудника ЧК в сопро- вождении пары вооруженных красногвардейцев.

— Мы пришли сообщить вам, — сказали чекисты, — что вас решено расстрелять.

— Хорошо, расстреливайте, — спокойно ответил я.

Снова я увидел на их лицах выражение такого же тупого непонимания, какое заметил раньше у следователя.

Эти дурни, напичканные марксизмом, грубые, невежественные материалисты, понимали лишь животный страх смерти. Она в их глазах была полным уничтожением личности, и ничего страшнее этого не было на свете. Чекисты всерьез полагали, что напугают меня расстрелом, но, увидев, что угрозы не возымели действия, были совершенно сбиты с толку.

Позже для запугивания арестованных большевики начали применять пытки, используя для этого китайцев и латышей, так как боялись возможного протеста своих же красногвардейцев и местных сартовВ. Бартольд считал сартов отдельным этносом оседлых тюрков, отличающихся от таджиков языком, а от кочевых тюрков — образом жизни. Л. Н. Соболев писал: Сартом называется безразлично и узбек и таджик, живущие в городе и занимающиеся торговлей.. Довольно часто заключенных пытали до смерти, к примеру, ошпаривая их кипятком. Называлась такая процедура «принятие душа».

О чем-то переговорив, красноармейцы и чекисты вышли, а я снова лег и проспал до утра.

Пару дней спустя, в 11 часов ночи, конвоиры вывели меня из камеры и доставили в большую комнату. Вокруг стола, накрытого красной тканью, сидела вся местная ЧК.

Торжествуя, комиссар протянул мне лист бумаги с длинным перечнем вопросов о «Заговоре против Правительства рабочих и крестьян»: «Кто был в заговоре?», «Откуда получали средства?», «Где спрятано оружие и каково его количество?», «Какие совместные планы с британо-индийским контингентом замышлялись для вторжения на мирную землю Туркестанской Социалистической Республики?»

— Если ты детально и письменно ответишь на все эти вопросы, мы простим тебя, — сказал председатель. — Но если откажешься отвечать или дашь ложные показания, мы расстреляем тебя. Подумай хорошо над этим и к завтрашнему вечеру дашь нам ответ.

Пробежав глазами по списку вопросов, я улыбнулся, возвратил бумагу и сказал:

— Расстреливайте прямо сейчас. Я не могу ответить вам ни на один из вопросов, потому что все это − бред вашей фантазии. Нет никакого заговора вовсе.

— Подумай серьезно, — снова сказал председатель, — расскажешь правду — мы дадим тебе деньги, паспорт и тайно переправим через фронт!

«Мне известно, куда вы собираетесь отправить меня в любом случае», — подумал я и ответил:

— Не было никакого заговора. Просто несколько офицеров выехали в Фергану, спасаясь от вашего преследования, ведь вы убивали каждого, кто честно боролся за свою страну. Я дал им деньги на дорогу из своих собственных сбережений.

Не добившись признания, меня снова отправили в подвал на три дня, а затем перевели в тюрьму.

Тюрьма в те дни была совершенно такой же, как и в царское время, поэтому в ней после подвалов ЧК я почувствовал себя гораздо лучше, несмотря на то, что был заключен в одиночную камеру. На второй день кто-то в маленькое смотровое окошко в двери просунул местную газету. Там была напечатана заметка, в которой торжественно сообщалось, что заговор «белых бандитов», угрожавший диктатуре пролетариата, разгромлен, а зачинщики и главный организатор арестованы. Заметка была подписана большой группой народных комиссаровНапечатано в «Нашей газете» 29 октября 1918 года.. Время показало, как они ошибались, поспешно демонстрируя победу новой власти!

Я провел в одиночном заключении месяц. Только однажды меня вывели для прогулки во двор под охраной двух вооруженных солдат. Общение с другими заключенными и с моими друзьями, сидевшими в этой же тюрьме, было исключено. Воздух в камеру попадал через небольшое окошко под потолком, забранное железной решеткой. Через него я мог видеть лишь маленький кусочек голубого неба.

Стояла прекрасная туркестанская осень, сухая, ясная и теплая, — время миграции огромных стай с далекого севера. Ночью я часто слышал голоса перелетных птиц. Свист маленьких уточек-чирков, мелодичный трубный глас журавлей, гортанные «ханг-ханг» диких гусей — все эти звуки достигали и моей камеры. Птицы, наслаждаясь свободой, улетали в теплые края, не боясь дальних путей к Индии. Как страстно я желал улететь вместе с ними в эту удивительную землю чудес подальше от штормов и тревог революции! Я вспоминал старых друзей, которых любил с детства, представлял картины великолепной природы Туркестана, припоминал счастливые моменты своей охоты. И я прощался со всем этим, зная, что каждая ночь может стать для меня последней. Я даже не мог себе представить, что однажды, как и эти птицы, тоже последую по тому же маршруту и через те же горы, пробираясь в солнечные дали ХиндустанаХиндустан — устаревшее название Индии..

Каждую неделю меня под усиленной вооруженной охраной водили на допрос в ЧК. Теперь новый следователь заново допра- шивал меня. Это был настоящий военный юрист, перешедший на службу к большевикам, но в географии он был профаном, полагая, что город МешхедГород на северо-востоке Ирана (Персии), где находилась военная база британо-индийской группы войск во главе с генерал-майором В. Маллесоном. находится в Западном Китае, а Кашгар − в Персии.

Два или три охранника всегда присутствовали на этих допросах. Это были простые русские парни, солдаты старой армии. Они рассказывали мне, что большевики пытают заключенных с немыслимой жестокостью, поэтому решили присутствовать на допросах, чтобы предупредить бесчеловечное отношение к арестованным. В это время коммунисты «демократизировали» все и допускали солдат и рабочих во все Советы и организации власти. Отношения между этими молодыми солдатами и боль- шевистскими властями были довольно напряженными.

В тюрьме вызов любого заключенного в ЧК рождал огромную тревогу. Иногда арестованные просто исчезали или возвращались назад в самом плачевном состоянии. Однажды меня продержали в ЧК с утра до 10 часов ночи. Когда я вернулся в тюрьму, тюремщик, бывший городской извозчик, достаточно хорошо меня знавший, был очень обрадован, увидев меня живым. Он воскликнул:

— Доброго здравия, Павел Степанович! Вы вернулись здоровым и невредимым! Мы очень беспокоились. Даже в уголовной части никто не пошел спать, так они беспокоились за вас.

Тюремная пища была ужасной, в основном она состояла из овощной похлебки без мяса. Но те из заключенных, у кого были в городе родные и друзья, получали от них передачи, которые делили с сокамерниками, иначе многие погибли бы от голода. Еду обычно приносили женщины. Они с тревогой ожидали у ворот тюрьмы возврата посуды. Ведь часто охранники возвращали еду со словами: «Он не желает больше обедать!» Это означало, что заключенный был ночью расстрелян.

Однажды моя жена оказалась у ворот тюрьмы как раз в тот момент, когда меня уводили в ЧК. Ворота открылись, и я увидел ее и нашего маленького фокстерьера Дэзи. У меня сжалось сердце, когда я заметил, насколько жена осунулась от постоянного переживания. Она была взволнована, ведь мы впервые встретились после моего ареста. Дэзи тоже радовалась, вновь увидев своего хозяина; и с этого дня, когда моя жена приносила мне еду, сопровождающая ее Дэзи начинала неистово копать под воротами тюрьмы.

Маленькое умное животное отлично понимало, что я был насильно заключен в этом здании, и упорно пыталось добраться до меня, желая моего освобождения. Она так сильно повредила лапы и когти, царапая камни, что жена перестала ее брать с собой. Уходя, она привязывала собаку дома, и бедная маленькая Дэзи выла от огорчения.

Наконец в один из дней следователь сообщил мне, что мои допросы закончены.

— Будьте добры сказать, в чем меня обвиняют? — спросил я. — Собственно говоря, конкретных обвинений против вас нет. Следствие ничего не выявило, — ответил он. — Тем не менее, вы известный враг советской власти и поэтому заслуживаете строжайшего наказания.

Позже я узнал, что Совет народных комиссаров создал специальный суд для решения моей участи. «Революционный полевой трибунал» состоял исключительно из судей пролетарского происхождения и рабочих-коммунистов. На этом процессе не было ни прокурора, ни адвокатов, так как перекрестный допрос обвиняемого считался излишним.

— Вас приведут в суд, где зачитают приговор, — сказал мне следователь.

По завершении следствия меня перевели из одиночки в общую камеру №22. Среди заключенных я встретил друзей и товарищей, которые участвовали вместе со мной в заговоре против Советов. Одинаковая судьба ждала каждого из нас — быть расстрелянным. Казнь казалось неизбежной. Не так давно десять членов Конституционно-демократической партии были арестованы и преданы смерти по одной простой причине — они принадлежали к «буржуазной партии». В зимнюю ночь бедняг вывели раздетыми на тюремный двор и стали поливать холодной водой. Когда несчастные покрылись коркой льда, пьяные солдаты изрубили их саблями.

С друзьями в камере мы обсудили ситуацию и через несколько дней смогли наладить связь с нашими соратниками в городе и даже с жителями Ферганы, выступавшими против большевиков под командованием кадровых офицеров бывшей Русской армии. Это была не простая задача, ведь тюрьма усиленно охранялась.

Утром и вечером заключенных выводили на прогулку во внутренний двор. В старом здании тюрьмы было два двора. Внешний двор через тяжелые железные ворота выходил прямо на улицу. В нем размешались конторы, служебные помещения и склады. Во внутреннем дворе, отделенном от внешнего такими же металлическими воротами, располагались камеры, кухня и лазарет.

Ворота были всегда закрыты, их охраняли вооруженные часовые. Оба двора окружала массивная высокая каменная стена, в качестве дополнительной меры безопасности опутанная рядами колючей проволоки. Вдоль стен непрерывно, днем и ночью, патрулировали караулы из красногвардейцев. Казалось, связь с внешним миром была для нас напрочь отрезана. Но моя дружба с местным населением и случай помогли преодолеть все препятствия.

Во внутренний двор выходило маленькое окно-люк тюремного магазина. Во время прогулки заключенные могли подойти к этому люку и купить табак, спички, сухофрукты, «нан», или местный хлеб, имеющий круглую форму лепешки, а также другие мелочи.

Старый сарт, державший этот маленький магазинчик, каждое утро приходил с носильщиком, тоже сартом, несшим на плечах мешок с товаром. При входе в тюремный двор содержимое мешка обязательно и быстро осматривалось тюремной охраной.

Когда меня переводили из одиночной камеры в общую, первоочередной заботой стало попасть в ту камеру, где сидел мой хороший друг из местных по имени Абдул Каспар. Он был влиятельным человеком, пользовавшимся уважением жителей Ферганы, поэтому, видимо, большевики и посадили его в тюрьму без какой-либо причины. По их мнению, он мог быть опасен для Советской власти.

Но Абдул Каспар, как выяснилось, содержался в камере для местных. Когда ему передали, что я тоже нахожусь в тюрьме, он обратился к комиссару с просьбой перевести его в камеру №22.

— Почему туда? — спросил комиссар с удивлением. — Разве ты не знаешь, что там находятся преступники, приговоренные к смерти?

— Там мой хороший друг Назаров-бек. Мне хочется быть с ним в его последние дни на земле, — ответил Абдул Каспар повосточному образно.

— Хорошо. Если хочешь, можешь даже в иной мир пойти вместе с Назаровым, — ответил комиссар с усмешкой.

Спустя три дня после перевода Абдула Каспара в нашу камеру он принес из маленького магазина несколько круглых «нан» и дал каждому из нас. Это была первая передача, которую мы получили извне.

Местный хлеб делается круглой формы. В середине тонкой части простым шаблоном выдавливается рисунок, при этом по краю лепешки образуется толстый слой теста.

В рисунке каждой лепешки Абдул Каспар без труда прочитал имя и адрес того, кому она предназначалась. В шаблоне использовались буквы арабского алфавита, а в толстых краях лепешек были скрыты письма от друзей и родственников.

Наша еда, приносимая из дома, тщательно проверялась охраной, иногда даже самим комиссаром. Хлеб всегда был изломан и порезан на куски. Но никто и никогда не слышал о том, чтобы лепешки, принесенные с базара для продажи заключенным, проверялись охраной. Кто бы мог заподозрить в грязном, одетом в рванье носильщике, который таскал тяжелый мешок с базара в магазин, сына Абдул Каспара – бывшего местного щеголя?

Спустя два дня этот молодой носильщик был заменен другим – старшим по возрасту и еще более оборванным сартом с безнадежно тупым выражением лица.

— Мадамин-бекМадамин Ахметбеков (1893(?)—1920) — один из организаторов и руководителей басмаческого движения в Туркестане. просит ваших инструкций для дальнейших операций против большевиков, — сообщил мне Абдул на прогулке, отведя немного в сторону. — Его посыльный сидит в магазинчике, переодетый в бедного носильщика.

На следующий день во время прогулки Абдул Каспар, яростно ругаясь по-сартски и по-русски, бросился к окну магазинчика и швырнул внутрь лепешку:

— Вы собаки, а не правоверные мусульмане! Вы беднягам заключенным продали хлеб с тараканами! Вы хуже, чем собаки, ешьте его сами! Подавитесь, и будьте вы прокляты!

Потом он прокричал что-то по-таджикски. Этот язык хорошо знали в Фергане, но его не понимал никто из молодых красногвардейцев, дежуривших в лавке.

Таким образом в лепешке были отправлены следующие инструкции и рекомендации Мадамин-беку в Фергану:

1. Взорвать железную дорогу, разрушить мосты и дороги, ведущие в Фергану.

2. Разрушить нефтяные вышки в Фергане и этим лишить большевиков топливных запасов для железной дороги.

3. Собрать сильную кавалерию на Кендырь-Даваньском перевале, которая пройдет из Ферганы прямо через горы к Ташкенту и нападет на советские части, когда поднимется мятеж в Ташкенте. Необходимо достичь города ночью и нанести тяжелый удар в тыл большевикам.

От наших друзей в городе мы получали хорошие новости. После недолгого замешательства, последовавшего за моим арестом, они возобновили подготовку к мятежу.

Часть рабочих города была против Советов и примкнула к нашей организации. Но я не особенно доверял им, подозревая, что они могут предать нас в самый решительный момент и перейти на сторону большевиков.

Весть о готовящемся мятеже ободрила нас. Остальных заключенных, не посвященных в наши планы, удивлял наш беззаботный вид и бодрое настроение. Хотя и для нас оставалось неясным: успеют ли большевики привести приговор в исполнение до начала восстания? Мы удивлялись, почему ЧК медлит. Судя по тюремным слухам, я стоял первым в расстрельном списке.

Позднее я узнал, что задержка была вызвана успешным продвижением британо-индийского военного контингента, действующего совместно с отрядами белых. Они были уже в Чарджоу на Амударье. Их прибытие в Ташкент было делом двух дней. С севера, как я уже упоминал, казаки двигались на юг, и в Семиречье в этот момент было восстание против большевиков. Туркестанская Советская Республика оказалась в незавидном положении. Комиссары, как огня, боялись казаков атамана Дутова и повстанцев, зная, что пощады от них не дождутся. Меньшей опасностью для большевиков были англичане, которые могли воздержаться от расправы над коммунистами. Кроме того, мои британские друзья информировали комиссаров, что если хоть один волос упадет с головы у кого-либо из политических заключенных, то с обидчиками не будут либеральничать и всех немедленно повесят.

editor-zhanel