Сегодня в соцсети «ВКонтакте» группа «Самое Большое Простое Число» выложила свой альбом «Мы не спали, мы снились». За одиннадцать лет (первый альбом СБПЧ выпустили в 2007 году) постоянна, кажется, только репутация группы — музыкантов, которые в каждом альбом что-то меняют настолько, что начинают звучать другой группой. Звук, стили, состав участников, инструменты…

Из очередного: в записи «Мы не спали, мы снились» принял участие Детский хор телевидения и радио Санкт-Петербурга, а певица и актриса Женя Борзых теперь — часть группы. В «Мы не спали, мы снились» появилось диско, под которое невозможно не танцевать с текстами, в которых местами такая безнадежность, что даже хорошо. Например, «Провал» — воодушевляющие фанфары, мотив, который невозможно забыть, и припев «Все, что может провалиться, проваливается, так нам и надо, а нам все мало». Или трогательнейшая минималистическая «Соленое» — квинтэссенция мужское тоски: «Скучаю страшно ужасно по вам как монстры по приключениям» с семи неотправленными письмами. Или откровенно политическая с какими-то залихватскими мотивами, которые могли бы прозвучать в фолке, «1999».

Фронтмен СБПЧ Кирилл Иванов рассказал Esquire о том, что во всем этом нет никакой концепции, о бабушке, которая больше не расстраивается, что внука нет в телевизоре и о моментах, когда важно чувствовать себя живым.

— Традиционный вопрос. Чем «Мы не спали, мы снились» будет отличаться от всего, что было раньше?

— Во-первых, нам помогал записывать эту пластинку и был ее полноценным соавтором Саша Липский, музыкант электронного дуэта Simple Symmetry. Мы вместе с ним сочиняли всю музыку. Кроме того, Женя Борзых стала полноценным участником нашей группы. Часть песен мы сочинили вместе.

— То есть можно сказать, что СБПЧ узаконило отношения с актрисой и певицей Борзых, и Женя теперь — часть коллектива?

 — Да. Так вот, продолжаю про пластинку. Наверное, эта пластинка про любовь, дружбу, про расставание с чувствами, с собой прежним. Про состояние веселого отчаяния, когда уже нечего терять, и остается только закружиться в каком-то спасительном танце. Там довольно много, как мне кажется, танцевальных песен. И в каком-то смысле, это альбом про освобождение, наверное. Потому что любое расставание, любое отчаяние — это еще и свобода. Такое состояние в чем-то даже приятное — когда ты ничего не ждешь и ни на что не рассчитываешь.

— Та же песня «Такси», еще дуэт СБПЧ с Женей Борзых, был про, скажем так, непростые отношения между мужчиной и женщиной. Вы стали развивать эту тему, потому что у вас появился женский голос?

— Да нет, так скорее совпало. Я думаю, что все отношения непростые. Простых отношений не бывает вообще. Простые — самые неинтересные. Товарно-денежные, например.

— Я скорее про диалог мужского и женского.

— Это бывало и раньше. Мне кажется интересной эта форма.

— Почему так много диско? И как пришла идея с бэками из детских голосов?

 — Это альбом очищающего танца и просветляющего грува. А в некоторых песнях нам просто было не обойтись без детского хора. И мы страшно были рады поработать с Детским хором телевидения и радио Санкт-Петербурга. Ну и ребятам песни, кажется, понравились.

 — Работа Ильи Барамии с Айгель Гайсиной и вообще успех проекта Аигел повлиял на то, что происходит с группой СБПЧ?

— Не повлиял. Мне радостно за успех детища Ильи и Айгель, здорово, что это оказалась какая-то нужная людям вещь. У них есть песни, которые мне нравятся. Так что я просто рад за Илью как за друга. Но на наш альбом работа Ильи с Айгель никак не повлияла — просто это совсем другая музыка, совсем другие песни, с другой интонацией, другим взглядом на мир.

— У вас вот Женя Борзых теперь появилась, Илья играет с Айгель. Стоит опасаться за судьбу СБПЧ?

— Наоборот! Чем больше всего разного есть на свете, тем лучше. Женя играет в театре, Антон и Олег играют еще в нескольких группах. Я думаю, что любой опыт Ильи или любого из участников нашей группы помогает нам. Мне не нравится позиция какого-то закопанства, закрытости. Мне кажется, она ни к чему хорошему не приводит. Мы всегда хотели быть больше, чем какой-то определенный стиль, звук или что-то такое, хотели быть такой неуловимой группой, которую так просто не поймаешь за хвост и не поставишь на какую-то определенную полку. Но при этом нам хотелось быть узнаваемой группой. Мне кажется, мы нашли способ, как этого добиться. Поэтому я за тысячу цветов, у меня нет ни сомнений, ни ревности, ничего такого. У нас есть календарь, и мы просто договариваемся кто, когда и что может. Нет никаких сложностей.

 — То есть у вас такие прекрасные горизонтальные отношения? Или есть все-таки кто-то, чье слово последнее?

— Трудно сказать. Более или менее, мы все вещи вместе обсуждаем и пытаемся найти общее решение. В каких-то вещах, связанных с текстами, мой голос, конечно, более весомый. А в каком-то общем музыкальном решении, в том, как песни будут звучать, мы всегда пытаемся сделать так, чтобы все, кто играет эти песни, в них участвует и ими занимается, получили от этого максимальное удовольствие. Иначе можно превратиться в группу крепких и скучных профессионалов, людей, которые выходят и играют, что им сказали, потому что так надо.

— Пару лет назад в интервью Colta.ru Илья рассказывал, что вот едете вы в поезде, Кирилл достает синтезатор и начинает что-то сочинять. У вас творческий процесс выглядит сейчас так же?

— Какие-то вещи — да, именно так и происходят. Что-то рождается из каких-то небольших заготовок, которые мы сначала делаем по отдельности, а потом начинаем разгонять. Это как сухое китайское полотенце, которое из маленького комочка под воздействием воды разбухает и становится большим. Так и наши песни пухнут на глазах. А какие-то вещи растут из совместных джемов, когда мы с Ильей что-то начинаем вдвоем наигрывать. А какие-то песни появляются из отдельных строчек текста.

— Придумывали ли общий мессендж альбома? Есть ощущение, что по мере движения к финальному «Кристаллу» ощущение безнадежности и отсутствия выхода нарастает — это планировалось или нет?

 — Я ни для песен, ни для альбомов не придумываю ни концепции, ни какой-то общий посыл. Мне кажется, это скучно. Эти песни скорее объединены звуком или, например, тем, что мы написали их за последний год. Это год нашей жизни. Мне нравится, когда в альбоме максимальное количество совсем разных песен.

— Вы смотрели фильм Евгения Григорьева «Про_рок», в котором есть ощущение, что молодым музыкантам нужно, чтобы кто-то появился и их направлял?

— Не смотрел. Но я не уверен, что это так. Может, это в фильме так чувствуется. В мире русского рэпа все очень разнообразно, самобытно, неожиданно. За секунду загораются новые звезды, люди, которые никого не слушаются, у которых нет никаких продюсеров — они просто такие самородки. Про русский рок мне трудно что-то сказать, про современный — так вообще ничего не могу говорить, потому что не знаю его и не слушаю. Но мне не кажется, что молодым в принципе хочется, чтобы кто-то им и что-то говорил. Им хочется стереть с лица земли все, что было до них, и в первую очередь людей, которые старше их и им что-то говорят и советуют. И это один из важнейших двигателей эволюции поп-культуры и в дальнейшем — культуры.

— Вам кого-то хотелось сметать на заре вашей музыкальной карьеры?

— Ну… Не знаю. Мы никогда не были какой-то революционной группой, которая к чему-то такому звала. Мы скорее были группой, которая пытается придумать свой отдельный, ни на кого не похожий мир, и туда всех затащить. Меня скорее такие вещи всегда интересовали. Так много всего похожего вокруг, хочется чего-то еще другого.

 — Мир вашей группы кажется подробно прописанным исследованием реальности, в котором живет поколение сегодняшних тридцатилетних. Скорее креативного класса. Вы это как-то формулировали?

— Нет. Я всегда на это смотрел более общо, наверное. Мне кажется, людей интересуют одни и те же вещи, просто они прячут это в себе: закрывают, стесняются этого. Но в целом всех волнует одно и то же, все мучаются от одного и того же — от того, что они не поняты, от ужаса перед жизнью — такой огромной и в основном лишенной всякой логики. Хотелось улавливать секундные состояния, моменты: бытовые или нет. Мне кажется, в этих мелочах все самое интересные.

 — Вы из Петербурга, а там есть театр post, который тоже исследует и даже в чем-то эстетизирует современность, вглядывается в эти мелочи, о которых вы говорите.

— Ничего о них не знаю, но с интересом узнаю, когда появится свободное время. Как-то так вышло, что я очень мало хожу в театр.

— Когда мы общались в прошлом году, вы говорили, что ваша бабушка спрашивала периодически у вас, почему вас нет в телевизоре.

— О, она смирилась с этим (смеется). Она сейчас почти не смотрит телевизор, зато активно пользуется фейсбуком, смотрит разные сериалы, радуется нашим успехам, следит за тем, что ей интересно. Про этом она уже не так недоумевает по поводу того, что нас нет в телевизоре. Интересно, что ей, человеку, который вырос вместе с телевидением, телевидение стало неинтересно. Хотя ведь для любого, скажем так, взрослого человека, телевизор был важной штукой, тогда казалось, что если что-то сказали по телевизору, то значит, это правда. А теперь даже бабушка к этому скептически относится.

— Вы чувствуете, что ваша песня «Живи там хорошо» со строчками «Не возвращайся никогда» в припеве начинает звучать все острее и острее?

— Я безотносительно песен чувствую это. И в целом некоторые вещи все болезненнее и болезненнее воспринимаю. И вместе с тем стараюсь нарастить какую-то бронь. Очень жалко. Жалко свою жизнь тратить на осмысление и попытки увидеть какую-то логику в поступках лжецов и подлецов, как бы это громко ни звучало. Там нет никакой логики, к сожалению. Точнее, есть, одна логика, самая низменная — максимально все растащить и все это свалить на другого. Очень жалко тратить время на то, чтобы попытаться там разглядеть другое. Потому что другого там нет. Я сейчас говорю в целом про власть.

— Вы закрываетесь от этого?

— Есть какие-то важные вещи, про которые ты всегда узнаешь. А в других случаях мне все понятно про этих людей. Если есть возможность что-то сделать — я это делаю. Если есть реальная возможность чем-то помочь — помогаю. Но в целом про этих конкретных людей у власти мне все ясно довольно давно уже. Поэтому думать про них бессмысленно, чего мне думать. Они отморозки, вот и все.

— Как появилась песня «1999», где есть и «Море, август, Коктебель», и «Из Чечни двухсотый груз/Ни на что я не гожусь» и при этом припев «Ты мое все и даже чуть больше»? Это поколенческая попытка закрыться от войны, еще что-то?

 — Я думаю, что это мои подростковые ощущения от войны вообще. В 1999 году мне было 15 лет. Что касается «попытки закрыться от войны» — мне кажется, это то, что делает любой человек, который хоть раз сталкивался с войной. Страх, бессмысленность, смерть. И единственное, что можно противопоставить этому ужасу — какие-то свои частные переживания, воспоминания. То, что делает тебя живым. Потому что когда ты сталкиваешься с такой бессмысленной смертью, очень важно почувствовать себя живым.