Журналисты часто говорят, что я слишком холоден и со мной невозможно сделать интервью. Все объясняется очень просто: кто-то когда-то написал это, следующий написал о том, что написал первый, а третий и четвертый написали о том, что прочитали у первых двух.

Моя прабабушка была индианка, сбежавшая из резервации. Можно сказать, что она была из команчей, но только ничего от команчей в ней не осталось. Ни языка, ни духовности, ничего. Ее просто искалечили. Геноцид сделал свое дело.

Правила жизни Сергея Бодрова младшего
Далее Правила жизни Сергея Бодрова младшего
Правила жизни Адама Драйвера
Далее Правила жизни Адама Драйвера

Однажды я все лето работал мусорщиком в Мидленде. А так как я лучше всех говорил по‑испански, меня определили в бригаду к мексиканцам. Однажды у меня рука попала под гидравлический пресс, которым трамбовали мусор. Мне все предплечье до кости пропороло. Еще чуть-чуть, и я был бы сейчас одноруким. Я заорал Лупе, чтобы он заглушил машину, и руку мне спасли. Потом мы приехали в больницу. Ввалились туда — грязные, окровавленные мусорщики, что-то кричащие по‑испански. А две девушки на регистрации, подпиливая ногти, вежливо предложили нам пойти в другую больницу и обратиться к доктору Гуттиересу. С тех пор я считаю себя мексиканцем.

На моих пятидесяти акрах во Флориде раньше были болота, а теперь растут ананасы, манго, папайя и разные сорта бананов. Знаете, есть такие маленькие красные бананы, которые выращивали индейцы — вот они самые вкусные.

У меня два ранчо в родном Техасе. Одно — в 164 милях от Сан-Антонио, место называется Сан-Саба, и еще одно ранчо в 364 милях к западу. В Лос-Анджелес и Нью-Йорк я езжу только по делам. А так я занимаюсь сельским хозяйством, в поло играю. Не скажу, конечно, что поло — это страсть всей моей жизни, но мы тут довольно серьезно к этой игре относимся. Однажды я немножко покалечился во время матча, так все газеты тут же написали, что меня парализовало. Просто чтобы тиражи поднять: «У Томми Ли Джонса отнялись ноги!» А я даже не мог маме позвонить, чтобы сказать, что это вранье.

Если бы я был евреем, Сан-Антонио был бы моим Тель-Авивом. Это единственный город, в котором я могу жить. Прекрасный старый город, в котором уживаются два языка и две культуры.

Мексиканцы относятся к смерти совсем не так, как англичане и американцы. У мексиканцев даже есть праздник, который называется День мертвых. Они смело смотрят смерти в лицо и принимают ее. И они относятся к смерти с юмором. У меня сценарист — мексиканец. Его зовут Гильермо Арриага. А когда у тебя сценарист мексиканец, рано или поздно в фильме появится мертвый парень.

Обожаю своих продюсеров. С Люком Бессоном мы встретились на Багамах. Я ему говорю: «Люк, вот сценарий». А он мне: «Отлично, а вот деньги. Увидимся на премьере». И мы пошли нырять.

Иствуд — это такой чувак, который не слишком любит что-то делать раньше 11 часов утра. Но потом, когда ты смотришь на часы, которые показывают 16.00, ты думаешь: «Черт, мы только что сделали работу на два дня вперед».

Кино ужасно мешает мне играть в поло. А поло — это лучшее из того, чем человек и лошадь могут заняться вместе.

Деньги меня мало волнуют. Если бы я хотел быть богатым, я бы все время работал. А мне на деньги по большому счету наплевать, и я не так уж много снимаюсь. Для жизни мне многого не надо. Главное, чтобы хватало на еду, на сено, ну и резину на грузовике периодически поменять. За каким хреном мне сниматься в очередном «Аэропорте-81»?

Моя дочка Виктория очень хорошая актриса. Но я все равно ее уволил. Когда она снималась у меня в «Трех могилах», ей надо было вставать в пять утра. И как-то она проспала. Я ей говорю: «Детка, пора на работу». Она даже не шелохнулась, и тогда я ее уволил. Правда, съемочная группа тайком от меня ее разбудила, и Виктория оказалась на площадке вовремя, даже раньше меня. Пришлось нанять ее обратно.

Чтобы пойти в актеры, нужно быть абсолютно уверенным в собственной непригодности к любому другому делу.

Харрисон Форд слишком стар, чтобы быть моим другом.

Я не одеваю собак в балетные пачки и не целую их в губы. У меня на ранчо много животных, но я не наделяю их человеческими качествами. Я уважаю животных.

Не люблю собак, которые ничего не умеют. Моя собака сторожит стада. Она много работает, а не просто так получает кости. Мушу — собака, с которой я снимался в фильме «Люди в черном II», — тоже многое умеет, поэтому мы с ней неплохо сработались. Когда снимаешься с ней в одной сцене, она добегает до отметки на полу, садится и ждет твоих указаний. Сначала я, конечно, не доверял ей, потому что она собака и все такое, но потом я увидел, что она кое-что может, и стал по‑другому к ней относиться. Я люблю собак, которые что-то делают. Не люблю собак, которые ничего не делают. Люблю хороших. Не люблю плохих. Понятно?

Я хороший хозяин. У меня большой опыт во всем, что касается сельского хозяйства. Я много читаю специальной литературы. И еще я подписываю чеки. Это тоже талант, которым должен обладать каждый хороший хозяин.

У меня нет ответа на вопрос, есть ли жизнь на других планетах. Но я был бы очень счастлив, если бы на Марсе обнаружили одноклеточные организмы.

Появление телевидения так же сильно изменило общество, как изобретение колючей проволоки или двигателя внутреннего сгорания. Телевидение, как слон. Делай с ним, что хочешь, но не замечать его не получится.

Люди, которым кажется, что американский зритель тупой, сильно заблуждаются. Американцы не тупые. Да, мы мало читаем и слишком много смотрим телевизор. Но эти люди не идиоты.

Современное информационное поле — это монстр с гигантскими щупальцами. И я не уверен, что мы можем контролировать его так, чтобы он приносил человечеству пользу. Эти щупальца повсюду: они оплели правительство, политику, культуру, наши жизни. Вспомните, как люди проводили вечера пятьдесят лет назад, до изобретения телевидения, и как они проводят их сейчас. Да люди скоро говорить друг с другом разучатся.

Я очень надеюсь, что мы сможем найти способ не уничтожать Землю.

У меня много оружия. И я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня самого, решал, нужна мне пушка или нет. Правда, не сказал бы, что желаю такой же свободы жителям Нью-Йорка.

Птицы летят на юг, повинуясь инстинкту. Не думаю, что люди снимают фильмы или снимаются в них так же инстинктивно, как птицы.

Мне нравятся все хорошие фильмы. Я не думаю о кино категориями жанров. Так было раньше, и я всегда относился к этому крайне скептически. Что такое вестерн? Кино с лошадьми, жилетками и револьверами? Мне плевать, что это за жанр, главное, чтобы кино было хорошим.

Я никогда не держу в голове отвергнутые идеи. Это как копаться в мусорном ведре где-нибудь в третьесортном офисе. Я не запоминаю идеи, которые были убиты. Я запоминаю только те, которым позволили жить.

Режиссер должен следовать трем правилам. Никогда не повышать голос. Не снимать больше трех дублей. И носить удобную обувь. О ногах надо заботиться.

Объяснить, о чем твой фильм, все равно, что признать себя побежденным.

Ностальгия, как и любое проявление сентиментальности, очень опасна.

Когда была высадка на Луну, я учился в подготовительной школе и как раз делал уроки. Или это был колледж? Черт! В таком случае я, наверное, тоже торчал за домашней работой. Когда становишься взрослее, начинаешь забывать такие штуки.

Мои отец и мать всегда ходили в дешевые бары с одной-единственной целью — напиться, как это делают все в Техасе. Я ждал их снаружи. Один в машине. Я помню эту музыку и пение, которые доносились до меня даже сквозь стены. Я помню, как я лежал в машине и ждал, ждал, ждал, абсолютно один.

Один мудрый старый актер однажды сказал: смерть — это легко, комедия — это сложно.

Люди не понимают моих шуток. Может оттого, что я такой странный. Может оттого, что я необщительный. Может оттого, что я просто нехороший человек. Может оттого, что я редкостное дерьмо. Я, вообще-то, даже не знаю — почему.

Спрашивать про то, как мне жилось в одной комнате с Албертом Гором в Гарварде, это уже совсем банальность какая-то.