Обычно перед началом интервью я спрашиваю: вам нужен интересный материал, или правдивая история?

Что я могу сказать: перед вами человек, который узнал о гибели своего отца, сидя в полицейском отделении города Мельбурна, куда был доставлен по подозрению в краже со взломом.

Правила жизни Честера Беннингтона
Далее Правила жизни Честера Беннингтона
Правила жизни Сергея Шнурова
Далее Правила жизни Сергея Шнурова

Люди считают меня угрюмым. Ну что ж, наверное, это потому, что я, и правда, написал кучу песен про смерть и прочее дерьмо.

Я австралиец. Я вырос в Австралии — в стране, у которой никогда не было своей культуры, кроме, конечно, культуры аборигенов. И, наверное, именно за это я больше всего благодарен ей — за то, что она заставила меня искать что-то в других странах. А поиск — это самое важное, так мне кажется.

Я убежден, что Америка так или иначе ответственна за все самые страшные трагедии последнего времени. С другой стороны, я понимаю, что именно оттуда пришли многие великие культурные явления. Поэтому Америка для меня, как Библия: в ней есть истории ужаса, а есть истории любви.

Любовь — это всегда обещание, а я люблю давать обещания.

Я люблю рок-н-ролл. Это невероятная революционная форма самовыражения, способная изменить человека так, что он сам себя перестает узнавать. Впрочем, я вынужден признать: в рок-н-ролле очень много говна. Очень.

Я, блин, не Спрингстин.

Я не могу и не хочу притворяться обычным человеком, как это делают многие рок-звезды. Сама идея того, что богатые музыканты изо всех сил пытаются доказать, что они просто обычные люди, вызывает у меня падучую. Это очень болезненная штука: доказывать, что ты такой же, как все, будучи внутри надменным и горделивым. Поэтому я и не играю в обычного человека и не пишу для обычных людей песен.

Мне приятно слышать, что мои песни вдохновляют писателей и художников. В каком-то смысле это лучший комплимент, который мне можно сделать. Ведь искусство — это всегда обмен.

Мне нравится писать невеселые песни.

Со всей ответственностью хочу сказать, что в моей голове нет никакого внутреннего голоса, который говорит мне: «Ты мог бы сделать лучше, чувак».

Я чувствую, что привязан к своим стихам.

Очень давно я спросил кого-то: ну и о чем мне писать. Ответ был такой: о любви и Боге. И я подумал: хорошая идея.

Многие люди считают, что то, как я создаю свои песни — это злая насмешка над творческим процессом. Таким муд***м я всегда говорю: «Если ты хочешь написать что-то, ты должен просто сесть за стол и сделать это. Никакая, бл*, гребаная фея-крестница ничего не принесет тебе с неба, пока ты гуляешь в поисках вдохновения по осеннему парку». А вообще, конечно, было бы ништяк, если бы ты мог пойти в магазин и купить себе 11 новых песен, две из которых — это стопроцентные хиты.

Я не верю во вдохновение. Я верю в то, что творчество — это работа. Гениальные вещи — это, прежде всего, усидчивость. А вдохновение — это странное переоцененное явление, которое, как мне кажется, существует лишь для того, чтобы списывать на его отсутствие то, что на самом деле является отсутствием таланта и работоспособности.

Ты должен быть безжалостен к тому, что написал. Иначе у тебя не будет никакого права относиться к своему творчеству хорошо. Если ты не можешь занести скальпель над своими произведениям, то они всегда будут оставаться чудовищными уродцами, покрытыми бородавками и окостенелыми наростами. Когда я задумываю песню, в которой должно быть пять строк, я пишу двадцать и даже больше. А потом беру в руки самый страшный секач и начинаю отрубать все лишнее. Конечно, прольется кровь. Но только так ты получишь то, что действительно нужно.

Бессонница лучший наркотик для творчества.

Многие люди говорят: "Из своего наркотического опыта я вынес одну вещь". И несут дальше какую-то чушь. Я вынес две вещи: я понял, что меня не так-то просто перешибить даже самым адским коктейлем и что единственное, что ты должен уметь, — это контролировать то, что загоняешь в свое тело.

Не все наркотики одинаково плохи или хороши. По‑настоящему скверными мне кажутся те, которые достаются бесплатно.

Мне нравится думать, что я могу делать со своей жизнью все, что мне только взбредет в голову.

Я люблю возвращаться в Австралию. Там я чувствую себя свободным и глупым. Это великое чувство — как будто ты сбросил кого-то с плеч. Только там я могу сесть в какую-нибудь офигенную тачку с сумасшедшим звуком и просто кататься по округе. Я чувствую в этом что-то вроде красоты и торжества. А потом проходит месяц, и я думаю: пора уезжать. Я снова взваливаю кого-то на плечи и действительно уезжаю.

Все считают Брайтон (небольшой английский город, где в настоящее время живет Кейв. — Esquire) скучной и угнетающей провинцией. А мне здесь нравится. Здесь все называют меня «тот поющий парень». Собственно, эта фраза характеризует Брайтон лучше всего.

Очень легко разлюбить город, где тебя пытались убить. По этой причине я возненавидел Лос-Анджелес еще 20 лет назад. И я до сих пор не понимаю, кому я тогда помешал.

Наверное, больше всего в жизни меня огорчают мои дети. Я поражаюсь тому, какими жестокими они могут быть, как и все дети, наверное.

Не люблю, когда меня называют содомитом. Во-первых, это неправда, а во-вторых, это слишком высокопарно.

Рок-звезда должна хотя бы стараться быть честной. Ведь попытки тоже засчитываются.

Если я налью вам чаю, вы сможете всем говорить, что чай вам наливал сам Ник Кейв. Но делать этого не нужно. К тому же я, скорее всего, туда плюнул.

Я верующий человек. Я не хожу в церковь и не принадлежу ни к какой конкретной религии, но я верю в Бога. Думаю, ему этого достаточно.

Меня угнетает тот факт, что большинство людей полагает, будто Господь существует, чтобы служить им и всячески помогать. Для них Господь — это мальчик-портье из космоса, которого можно позвать в любой момент, когда он тебе потребуется. Почему-то они никак не могут понять, что Господь существует затем, чтобы давать нам возможность и силы разобраться в наших делах самим.

Я хочу думать, что Богу все равно, верят в него люди или нет, говорят о нем или молчат. Он — Бог, и он не должен интересоваться такими мелочами.

Меня восхищает жестокость Ветхого Завета.

Гуманизм современного общества потрясающе несправедлив и избирателен: для того чтобы покончить с одними видами насилия люди охотно используют другие.

Сломать пианино сложнее, чем сломать гитару. Зато пианино дольше горит.

Очень давно, еще в Австралии, меня выперли из Школы искусств, в которую я так когда-то хотел поступить. Я помню, что поначалу страшно расстроился, а потом понял, что в общем-то они сделали мне невероятное одолжение — не дали мне стать художником.

Мне никогда не бывает неловко.

Рок-н-ролл живет мифами и избегает правды. Кто-нибудь хочет знать гребаную правду о Джимми Хендриксе? Ни хера, все хотят миф. Все хотят верить в то, что когда он садился на самолет до Англии, у него с собой была только электрогитара, крем от прыщей и пакет розовых бигуди.

Я заметил, что люди всегда бывают приятно удивлены в те моменты, когда я проявляю себя как простой хозяйственный человек.

Я никогда не задумывался над тем, какого цвета мои волосы на самом деле. Я крашу их в черный с 16 лет — и голову, и усы, и бакенбарды. Для усов и бакенбард, кстати, у меня даже есть специальная щеточка. Я вообще довольно оснащенный чувак, если дело касается ухода за волосами, и я ненавижу, когда меня спрашивают, собираюсь ли я прекратить краситься. Да, блин, собираюсь. Помру — и перестану.

Посрать, что мне уже 50. Помню, что когда мне исполнился полтинник, я сказал: «Ну и что». Люди, как мне кажется, чувствуют себя старыми во многом потому, что постоянно говорят себе: «Ой, мне уже за сорок, ой, мне уже под пятьдесят, ой я разменял шестой десяток». С другой стороны, в пятьдесят лет я впервые задумался о том, что мне пора на покой — получить наградную грамоту и именные золотые часы за беспорочную службу. Но часы пока подождут. Кое-что я все-таки еще недоделал.

Кто-то сказал мне: "Чем старше ты становишься, тем меньше в твоей голове остается вещей, а когда тебе исполнится 65, у тебя в голове будут только секс и смерть". В этом смысле я чувствую себя так, будто я приблизился к 65-летию максимально близко.

Я никогда не скрывал, что пишу только о тех вещах, которыми болезненно одержим.

То, что дается тебе легче всего, когда-нибудь точно станет твоим гробом.

Никогда не верь людям в костюмах-тройках, однояйцевым близнецам и тем, кто играется с зажигалкой.

Послушайте, наконец, Бетховена.