Женщины настолько безумные, что могут ходить на шпильках даже там, где шпильки проваливаются.

Школа жизни — очень сильная школа, не хуже театральной. Бывалые люди, которые прошли все, — они надежные.

Правила жизни Софии Копполы
Далее Правила жизни Софии Копполы
Правила жизни Такэси Китано
Далее Правила жизни Такэси Китано

Я спрашивал когда-то Бергмана, как он работает. «Да ворую. Вот насмотрюсь, а потом компоную в голове как-то». Тут, конечно, немалое пижонство. Тем не менее, он приезжал к себе на остров, а сыновьям говорил: «Привозите мне все, что идет. У меня время есть». Я же наоборот — разведку провожу: увижу что-то в сериале, в кино, что вроде хотел сделать, — у себя выбрасываю.

Кто не понимал в 60-х и 70-х, что вокруг происходит — и сейчас ничего не понимает. Но в обстановке надо ориентироваться даже просто ради выполнения того, что ты задумал.

У меня первая профессия — монтер. Я в молодости мог от любопытства вставить ложку в патрон. Взрыв! Интересно. Потом я вывел, что на этом можно заработать. Пробочку отвинтил, вставил между пробкой и патроном волосок — замыкание. Я пережгу, а соседи просят: почини. Они мне — раз — деньги, и я в киношку бежал.

Как-то я, сразу увидев войну, попав даже на Финскую, перестал пугаться.

Наверное, потому что проверял себя на деле, трус я или нет, есть воля у меня или нет. Человек себя может понять только на крупных изломах.

Чтобы быть адекватным, надо перечитывать «Портрет» Гоголя. Там все сказано. Если ты продаешься, то, во‑первых, надо сознавать это. Ну, заработать тебе надо.

90 лет — это возраст, когда ты уже всем очень доволен. Ничего не болит — уже хорошо. Хорошо пообедал — приятно. В хорошую компанию попал — отлично.

Жена гения — наверное, очень русское явление. Кубинец, скажем, пошел ведро выносить и сразу — компания. И начинают чечетку и степ бить. Россия — страна холодная, огромная, и это влияет на людей подсознательно. В России жена создает пространство, где человек может быть спокойным.

В 60 лет я женился на Кате (Каталин Кунц, венгерской журналистке — Esquire). И теперь старые артисты говорят мне: с вас пример берем.

Мы промокашки. Русских чем ни промокнешь — всё воспринимают. И все ликуют и танцуют, и все патриоты.

А сын вот не любит на эти темы рассуждать: политика, интеллигенция. Он говорит: пап, это не проблема, мы это сделаем, не беспокойся. И делает.

У Хемингуэя есть рассказ. Он голодный, ловит форель, и ему все попадается маленькая. Но он решил, что будет брать только большую, и эту он выпускает. Никого нет, он один. Вот так человек себя ценит: я, хоть и голоден, но сказал, что только такую беру — и все.

Я для вас пещерный житель: я родился в 1917-м году. Для меня «современное» — это то, что было и тридцать, и сорок лет назад.

Я человек сомневающийся. В каких-то вещах. А в каких-то — уже поздно. Не сомневаюсь я в стадности, в том, насколько она сильна.

Если бы Высоцкий был жив? А такой же он был. У него песня есть: «Пусть впереди большие перемены, я их, конечно, тоже не приму». Он когда в спектакле у меня поет — всех артистов так убирает, что от них ничего не остается. А это пленка.

Актеры всегда выламываются. С ними — как в цирке: в клетку надо заходить с хлыстом, а когда пристают — оп — и морковку. У меня во Флоренции во время постановки «Риголетто» взбунтовались звезды. Если они себя так будут вести, говорю, я уеду. Подбегает композитор: «Я сейчас пойду отвезу ее в ресторан, — это он про Эдиту Груберову, тогдашнюю звезду, — она все сделает: она сядет, она будет качаться, она пойдет, куда ты скажешь. Только не бросай меня!» Он ее подпоил, и она, действительно, все сделала.

Недавно показывал Путину автографы на стенах кабинета — Антониони, Вайды, Редфорда Он прочел и слова Березовского. Я его спрашиваю: «Что скажете?» Тот очень высоко автограф оставил. Путин спрашивает: «Как же он туда залез?» Да, отвечаю, на спинку скамьи встал. Путин: «Ну, а что тут сказать? Характер такой у человека».

Выросшие в СССР не понимают корневую систему. Взять театр. Актер — это исполнитель, а советский человек — он же творец, он вместе со всеми должен создавать. Колхоз! Поэтому у нас, кстати, стольких людей снимают с поездов. Советские — они не понимают элементарных законов: хочешь уехать — сначала рассчитайся.

Если актер сам себе что-то режиссирует на сцене, он теряет непосредственность, наив пребывания в обстоятельствах. Мне надоело быть актером в сорок пять — я вдруг стал видеть результат.

Говорят вот, что дети сейчас не читают, зато знают названия всех созвездий и любят атласы. В доме моей тети висел большой рельефный атлас Земли. Я по нему в шесть лет изучил все реки, все горы. И там шкура лежала медведя. Я по этому медведю ползал, как по хребтам Гималаев. Говорю: вот это у меня Гималаи, а это Кордильеры. Но все-таки одно дело визуально воспринимать информацию, а другое — книги. Это восприятие более закрытое и более глубокое.

Сын все время поправляет: "Ну, сядь ты комфортно. Все время сидишь, будто бежать куда-то надо, успокойся, расслабься". Но русским же всегда кажется, что если они не будут все время бежать, все пойдет наперекосяк.

Большое удовольствие могу сейчас себе доставить — вот так свободно говорю все, что думаю.