Я не знаю, почему я стар, и должен ли я был стать старым. Всю жизнь я думал о себе как о «самом младшем», а теперь я вдруг читаю и слышу о себе как о «старейшем».

Надежными стоит считать только друзей того поколения, которые уже не могут стать нашими соперниками.

Правила жизни Честера Беннингтона
Далее Правила жизни Честера Беннингтона
Правила жизни Сергея Шнурова
Далее Правила жизни Сергея Шнурова

Я продолжаю думать о Достоевском как о самом великом русском писателе после Пушкина. Теперь, когда считается, что человек определяет свое лицо, выбирая между Фрейдом и Юнгом, Стравинским и Шёнбергом, Достоевским и Толстым, я — достоевскианец.

Что касается моих детских лет, то это был период ожидания момента, когда все и вся, связанные с ними, я смог бы послать к черту.

Однажды концертмейстер Вольф-Израэль смело одолжил папироску у самого Римского-Корсакова и передал мне ее со словами: «Вот композиторская папироска». Как бы то ни было, но я выкурил ее: я не храню засушенных сувениров в своих книгах.

Время не проходит, проходим только мы.

В Ницце началась автомобильная стадия моей жизни. И закончилась. Я считал себя хорошим водителем, но никогда не водил машину в Париже и никогда не отваживался водить ее в США, где, так или иначе, моя жизнь перешла в аэроплановую стадию.

Я хотел бы подвергнуть все оперы Штрауса любому наказанию, уготованному в чистилище для торжествующей банальности.

Пчелы всегда интриговали меня — они внушали мне благоговение и ужас, но я никогда не пытался воспроизвести их в своих сочинениях и не испытывал с их стороны никакого влияния, если не считать того, что вопреки совету Галена пожилым людям я ежедневно съедаю порцию меда.

Что бы ни возбуждало мой интерес, что бы я ни любил, я хотел бы все переделать на свой лад. Может быть, я описываю редкую форму клептомании?

Люди кричали: «Кощунство! Классики принадлежат нам. Оставьте их в покое». Мой ответ им всем был и остается неизменным: вы «почитаете», а я люблю.

Когда я работаю над словом в музыке, мои музыкальные слюнные железы возбуждаются звучаниями и ритмами слогов. «В начале было слово», — для меня буквальная истина.

В душе я специалист по подстриганию деревьев.

Композиторы комбинируют ноты. И это все. Как и в какой форме вещи этого мира запечатлелись в их музыке, говорить не им.

Я никогда не был безумно расточительным, хотя обещание нумизматических блаженств, вопреки утверждениям Дягилева, также никогда не являлось моим единственным светочем.

Будущее никогда не дает мне той уверенности в реальности, какую я получаю от настоящего.

В возрасте 14−15 лет я начал бунтовать против церкви и полностью отошел от нее. Это был разрыв, продолжавшийся почти три десятилетия. Сейчас я не могу оценить события, заставившие меня к концу этого тридцатилетия открыть в себе потребность в вере.

Я не могу оценивать свои записи по той причине, что я слишком занят новыми вещами, чтобы слушать их.

Рояль находится в центре моих жизненных интересов и служит точкой опоры во всех моих музыкальных открытиях. Каждая написанная мною нота испробована на рояле, каждый интервал исследуется отдельно, снова и снова выслушивается. Это напоминает замедленное движение или записи птичьего пения, воспроизведенные на малой скорости.

Единственно ценная критика должна осуществляться в искусстве и средствами искусства, то есть быть имитацией или пародией.

Современная музыка — это самая интересная из когда-либо написанной музыки, и настоящий момент — самый волнующий в истории музыки. Так было всегда. Точно так же, почти вся современная музыка плоха, и это тоже было всегда.

Конечно, я люблю всех моих детей и, как всякий отец, склонен предпочитать поздних и несовершенно сложенных.

Могу ли я говорить о «Жар-Птице», как исповедующийся автор, если отношусь к ней как критик чистой воды? Честно говоря, я критиковал ее даже в период сочинения.

Я дважды встречался с Муссолини. В первый раз мы говорили о музыке. Во второй раз он пробормотал что-то о моей автобиографии и обещал прийти на мой концерт. Я благодарен ему за то, что он не выполнил своего обещания.

В течение всей жизни я бывал ближе с женщинами, чем с мужчинами, и женское общество неизмеримо больше предпочитаю мужскому. В этом я скорее представитель романской расы, нежели англо-саксонской расы, и терему отдаю предпочтение перед английским клубом.

Феномен, называемый любовью, есть единение творческих натур.

Семьдесят пять лет назад, ребенком, оставшись один в своей комнате, я однажды увидел в зеркале вместо себя моего отца, и моя и без того уже сильно развитая отцебоязнь превратилась в зеркалобоязнь. Полагаю, что чистилище будет наполнено многомерными зеркалами.

Гоголь умер пронзительно крича, Дягилев умер смеясь, но Равель умирал постепенно. Это хуже всего.