Люди так много говорят о моей внешности, что я только чудом не превратился в мнительный кусочек протоплазмы.

Я всегда был нетерпеливым актером: требовал поменьше дублей и просил не тратить столько времени на установку декораций. Ожидание сводило меня с ума. Теперь я стал понимать, что это часть взросления. Приехав в Нью-Йорк из Калифорнии в девятнадцать лет, я был взволнован сверх всякой меры. Я учился на актера, на художника и вел себя как большинство из нас, то есть так, будто до моего появления хороших актеров не было. Я слушал, как Джон Гилгуд читает про «Весь мир — театр», и говорил: «Это неплохо, но…» Меня ничто не привлекало.

Правила жизни Сергея Бодрова младшего
Далее Правила жизни Сергея Бодрова младшего
Правила жизни Адама Драйвера
Далее Правила жизни Адама Драйвера

Слава играет большую роль в американской социальной системе. Я благодарен ей за то, что она мне дала, но мне кажется, в нашем обществе ее переоценивают. Мне кажется, люди должны больше обращать внимания на другие вещи, а не только на десять самых красивых, сексуальных… и другую чушь.

В начале карьеры я играл только злодеев. Все мои персонажи на телевидении были убийцами, насильниками, маньяками или душевнобольными.

Избиратели стали хуже, чем когда бы то ни было в истории, и с каждыми выборами ситуация только усугубляется. Они впали в апатию. Им на все насрать. Это процесс с отрицательной обратной связью: чем меньше они проявляют интереса, тем больше возможностей у посредственных политиков встать на ноги. Убожество Белого дома — это отражение нашей апатии. Они там, потому что нам все равно.

Посмотрите на риторику президентской администрации. Они любят заворачиваться в национальный флаг, но им совершенно наплевать на его смысл. Почти всякое заявление нынешней администрации включает в себя слова «американский народ», которые следует читать как «промышленные интересы». Каждый раз, когда я слышу «американский народ», я перевожу про себя — «промышленные интересы».

Голливуд всегда хотел от меня чего-то стереотипного, поэтому я на время завязал. Люди привыкают смотреть кино с косметической точки зрения, но от этого моя работа теряет значение. На протяжении всей своей карьеры я старался избежать гламура.

Информационный век препятствует развитию актерского искусства. Начиная с 1980-х люди нашей профессии больше занимаются своим бизнесом, чем своим мастерством. У нынешних актеров есть бизнес-менеджер, пиар-менеджер, секретарь, и они хорошо представляют, что будет работать, а что нет. Потому что шоу-бизнес — это индустрия личности. Когда я начинал, это была индустрия таланта. А сейчас, чтобы сниматься в кино, не обязательно выступать на сцене. Нужно быть личностью, способной продаваться.

Почти каждый фильм, который я сделал, был снят в системе киностудий. Мне просто повезло. Мне почти всегда удавалось быть независимым внутри системы.

Мы отравили воздух и землю. В своей страсти управлять природой мы совсем потеряли контроль. Сейчас нам нужно пересмотреть значение прогресса. У нас кончаются ресурсы и почти не осталось времени.

Я думаю, что окружающая среда должна быть включена в систему национальной безопасности. Забота о собственных ресурсах так же важна, как защита от внешнего врага. Иначе что нам останется защищать?

Никогда не возвращайтесь к прошлому — это очень опасно. Продолжайте идти вперед.

Это не ваша вина и не моя, но мы все оказались в кипящем рекламном котле. В этом нет ничего забавного — обилие рекламы навевает скуку. Каждый раз, выпуская фильм, вы должны пробить ему место для существования. Вы не можете просто отпустить его в свободное плавание и позволить аудитории его обнаружить, хотя мне кажется, именно так и должно быть. Но — нужно пробиваться.

Пластическая хирургия, всякие там подтяжки и прочее — это не про меня. Я такой, как есть.

Ставить искусство выше политики — достойно. Политика может быть соблазнительна, как и многие другие вещи, разрушающие душу.

На моем веку было три события, которые необратимо изменили нашу жизнь. Первое — это Перл-Харбор. Я был еще маленьким ребенком и почти ничего не помню, но я чувствовал, как что-то переменилось на улицах, что-то сдвинулось и никогда уже не вернулось на место. Вторым стало убийство Кеннеди. Я выступал в тот день в комедии на Бродвее и думал: «Как же мы будем играть?» Но шоу продолжалось, и в атмосфере трагедии я очень боялся забыть комические строчки. Меня поразила природа смеха в тот день. В нем появилась истерика и грубость, которых я не слышал ни до этого, ни впоследствии. Убийство Кеннеди, как и события 11 сентября, для меня остаются невообразимыми. Этого невозможно представить, но это произошло, и жизнь никогда уже не будет прежней.

Я верю в мифологию. Я согласен с Джозефом Кэмпбеллом (исследователь мифов; по признанию Джорджа Лукаса, именно работы Кэмпбелла вдохновили его на «Звездные войны». — Esquire), что общество или культура без мифологии должны умереть, и мы близки к этому.

Я не одинок и не печален. Печаль — это просто часть жизни и, вместо того чтобы отрицать ее или стесняться, я подавляю ее работой.

Люблю играть в покер с политиками. Их легко обыграть. Иногда в покер выгоднее проиграть с сильными картами, чтобы потом выиграть со слабыми. Политики не могут этого понять.

Я довольно рано понял, что за свои слова всегда нужно отвечать. Нужно понимать, что на определенные темы говорить очень опасно — не важно, какие у тебя аргументы и насколько безупречно выстроена логика, все равно ты встретишь противодействие, потому что люди думают иначе, и убедить их нельзя. И в итоге начнутся нападки, люди не будут тебе верить и скажут: «Слышь, актер. Ну ты-то куда лезешь?»

Спорт — это прекрасная метафора жизни. Из всех видов спорта, которыми я занимался, самый лучший пример — это гольф, потому что ты играешь против себя и против природы. Существует сила, которая больше тебя. Ты не можешь этого полностью контролировать, хотя Тайгер Вудс очень близок к этому.

Здоровая пища — это, может быть, и хорошо для сознания, но Oreos (марка шоколадного печенья с кремом. — Esquire) чертовски вкусное.

Всякие технологические достижения — они должны стать гораздо более гуманистическими, чем сейчас. Потому что сейчас это холодные, бездушные, чужие вещи, рассчитанные на каких-то интернет-аутистов.

Никогда не подпишусь под утверждением, что диких зверей можно приручить. Можно, конечно, приручить их на время, но доверять им до конца я бы не стал.

Как-то я пригласил Маркеса к себе в Санденс. Он сказал: «Я приеду, если ты приедешь на Кубу». В правых газетах потом писали, будто бы я ездил в выходные в Гавану, чтобы заниматься дайвингом с Фиделем. Все это, конечно, чушь — Фидель старше меня и без посторонней помощи не смог бы даже зайти в воду. На самом деле, в Гаване Маркес познакомил меня с вдовой Че Гевары, которой принадлежали права на дневники. За этими правами охотились многие, но, кажется, Маркес ее очаровал. Она доверилась мне, и я сделал все, чтобы оправдать ее доверие (Редфорд был продюсером фильма «Записки мотоциклиста» о молодом Че Геваре. — Esquire). Мне было наплевать на известность Че Гевары, на футболки, береты и постеры. Я сочувствовал истории двух молодых людей, которые уехали путешествовать ради забавы, и которых изменило бедственное положение встретившихся им людей.

Я нечасто смотрю в зеркало заднего вида. Не делаю запасов, не задумываюсь о том, чего я достиг. Если быть в душе немного ребенком, нет нужды представлять себя человеком с историей. Совсем недавно мне пришлось осмотреться, когда мне дали премию «за достижения». Я сказал: «Спасибо, не надо. Я не хочу обидеть вашу организацию, но мне не нужна эта премия. Я еще не дошел, я все еще в процессе».

Ни разу в жизни я не сделал ничего только ради денег. Я снимался, когда мне нравился сценарий, мой персонаж и сюжет фильма.

Временами меня пугают собственные дети. Они выросли такими, как мне хотелось, — независимыми, и их независимость меня пугает. Они часто рискуют, и я как отец переживаю. Я боюсь сил, присутствующих в моем мире, моей жизни и моей стране, которыми нельзя управлять. Когда я вижу, как ценные для меня вещи и явления разрушаются из-за невежества, неопытности или идеологии, я пугаюсь, потому что знаю, что ничего не изменится и никто ничего не поймет. Сейчас я боюсь за свою страну.

Наверное, я самый привлекательный дед в мире. С тех пор как умер Марлон Брандо, конечно.