Отец говорил мне, что я кончу свою жизнь на дне, потому что думаю только о девчонках и фотографиях.

На мое двенадцатилетие отец подарил мне мой первый фотоаппарат — и я снял свои первые семь фотографий, в метро. На них вообще ничего не было видно. Восьмую фотографию я сделал уже на радиобашне.

Правила жизни Дэвида Хокни
Далее Правила жизни Дэвида Хокни
Правила жизни Виктора Пивоварова
Далее Правила жизни Виктора Пивоварова

Мир совсем другой, когда смотришь на него через видоискатель.

Я устроился на работу ассистентом фотографа, когда мне было 14, и не сказал об этом родителям. Мои оценки стали хуже некуда, отец забрал у меня фотоаппарат и не разрешал выходить из дома.

В детстве я фотографировал своих друзей на улице в одежде и шляпах моей мамы.

В 1938 году гестаповцы ворвались в наш дом и арестовали отца. Меня в этот момент не было дома. Я скрывался две недели у друга, а потом бежал — приехал в Италию, сел на корабль в Триесте, вышел в Сингапуре и в конце концов добрался до Мельбурна.

Если вам придется воевать — делайте это в австралийской армии. В ней все как-то более расслабленно и по-человечески.

Я влюбился в Париж в первый же день. Через неделю я уже мог передвигаться по городу с закрытыми глазами, а через год у меня закончились деньги.

Я ненавижу хороший вкус. Это скучное словосочетание, от которого задыхается все живое.

В декабре 1971 года в Нью-Йорке я вдруг упал на Парк-авеню и очнулся в больнице наполовину парализованным — у меня был инфаркт миокарда. Я не мог ни говорить, ни писать. Когда проходишь через такое и остаешься жив, то начинаешь давать себе обещания.

До инфаркта я курил по пятьдесят сигарет в день, после — не выкурил ни одной. До инфаркта я вел себя как молодой человек — не соответствовал своему возрасту. Например, за три месяца до удара я провел шесть дней в Риме на бесконечных вечеринках, за все это время я спал, может быть, восемнадцать часов, а потом улетел в Париж, и там повторилось то же самое. В общем, это нужно было прекратить.

В больнице я снимал на мыльницу все подряд: медсестер, посетителей, врачей. После десяти дней неизвестности врач сказал мне: «Вы будете жить, но поосторожнее». И я решил, что теперь буду снимать только то, что мне самому интересно.

Снимать обнаженных моделей мне быстро надоело — это еще скучнее шмоток.

Порнография может быть красивой.

Буржуазные женщины более эротичны, чем парикмахерши или секретарши. Элегантность, образование, окружение — я верю в эти вещи; мне иногда за это стыдно, но это же правда. Женщина из высшего общества сексуальна по своей природе.

Ненавижу, когда все наизнанку — это дешево.

Женщины, которых я снимаю, доступны, но их доступность зависит от времени и денег, которые вы можете на них потратить.

Однажды я сделал серию фотографий для журнала Oui. На них были голые женщины в шубах — в метро, галереях, на Елисейских полях. Это была моя детская фантазия. Когда мне было четырнадцать, я прочел «Барышню Эльзу» Артура Шницлера — историю о разорившемся банкире и его семнадцатилетней дочери-красавице. Один человек сказал ей, что поможет отцу, если она согласится пройтись по коридору гостиницы в шубе на голое тело. Она согласилась — вышла из своего номера и ходила вокруг этого мужчины, распахивая шубу. Он к ней даже не прикоснулся, но выполнил обещание.

Мои работы очень вульгарны. Творческий процесс вообще неразрывно связан с дурным вкусом и вульгарностью.

Редакторы моды постоянно напяливают на своих моделей всякие шарфы, балетки, струящиеся одежды, которые скрывают их тело и наполняют меня злобой. Они постоянно выбирают вещи, которые нормальный мужчина сочтет антисексуальными. Занялся бы я любовью с девушкой, которая так одета? Это первый вопрос который я задаю себе, когда снимаю моду.

Хороший вкус — антифотогеничен, антиженственен, антиэротичен, это какой-то антифэшн. Вульгарность — это жизнь, удовольствие и желание.

Вуайеризм в фотографии — это необходимое и профессиональное извращение.

Я очень ленив. Я ненавижу искать места для сьемок и никогда не отхожу от своей гостиницы дальше, чем на три километра.

Люблю шикарные старые отели типа «Рица» и предпочитаю их депрессивным, холодным, современным гостиницам, в которых чувствуешь себя как в тюрьме.

Однажды я снимал в борделе. Хозяин сначала был против, но в конце концов согласился — он выделил мне комнату в один из спокойных дней, в воскресенье. Я явился с моделью, ассистентом, парикмахером, ассистентом парикмахера. Хозяин нас увидел и воскликнул: «Вы сюда пришли, чтобы устроить оргию или фотографировать?»

Я знаю, что такое бедность, и меня она не интересует. Я предпочитаю снимать богатых людей. Бедных людей фотографировать слишком просто.

У меня есть блокнот, куда я записываю все свои мысли: об идеях, моделях и местах. Если я что-то не запишу, то все забуду.

Четыре фотоаппарата, пять объективов, одна вспышка, один полароид — все это умещается в чемодане весом 17 килограммов и позволяет мне снять любую фотографию где угодно и при любых условиях.

Я очень поверхностен, я предпочел бы снять Катрин Денев, чем какого-нибудь ученого или писателя. И я люблю этот поверхностный мир. Мне нравится все искусственное, красивое и смешное, я люблю, когда пятидесятилетние мужичины встречаются с восемнадцатилетними девчонками. И я надеюсь, этот мир никогда не исчезнет.

Мы все копируем кого-то в тот или иной момент жизни, но потом все равно нужно идти своим путем.

Ненавижу нечестность в фотографии: снимки, сделанные во имя каких-то художественных принципов, нечеткие и зернистые.

Я мечтал стать папарацци.

Мои фотографии похожи на истории, у которых нет ни начала, ни середины ни конца.

Я снимал для журнала Playboy лет двадцать, и даже для них мои работы порой были слишком рискованными.

Мой любимый журнал — «Домохозяйки в плену». Это порножурнал, который раньше продавался в Лос-Анджелесе. Не знаю существует ли он до сих пор, но там было что почитать!

Все теперь выглядят одинаково — кругом кроссовки да джинсы.

В начале шестидесятых у женщин не было талии. А в восьмидесятые появились шведские, немецкие и американские модели — они были сложены, как дальнобойщики, и это мне очень нравилось.

Я не вижу разницы между зеленым и голубым.

Возможно, когда-то я хотел быть девушкой.

Мне всегда нравились ковбои — как они выглядят, ходят. У ковбоя руки всегда готовы выхватить пистолет. Так вот я делаю из девушек ковбоев, которые всегда готовы выхватить пистолет.

Я действительно снял порнофильм — но показал его лишь однажды, в музее.

В моей сумке всегда лежат монокль, мундштук и пара накладных сосков.

Ненавижу свадебную фотографию.

Для меня эротика — это лицо, а не половые органы.

Мне не нужно идеальное тело, это скучно.

Хорошие фотографы, как воспитанные дети, — их видно, но не слышно.