Если так посмотреть — в мире все время идет война.

Я родился в Латвийской ССР. Первые десять лет жил в деревне, потом родители купили дом в Тукумсе, и с тех я живу здесь.

Правила жизни Руслана Чуканова
Далее Правила жизни Руслана Чуканова
Правила жизни Дмитрия Крючкова
Далее Правила жизни Дмитрия Крючкова

Мой дед был народным целителем. Он зарабатывал огромные деньги, так что я крал из дома по 200−300 рублей. В 1980-е дед стал так знаменит, что к нему ездили со всего Союза. У нас был двухэтажный дом, и чтобы пройти утром на кухню, приходилось прыгать со второго этажа — лестница была забита посетителями деда. В молодости ему сломало обе руки трактором, и в больнице одна бабка сказала, что у него дар. Он лечил сахаром, водой и свиным жиром. Деду завидовали, вызывали милицию, но тогда ведь было так же, как сейчас — у тех, кто с деньгами, везде знакомые.

Лучшее, что я помню в жизни: мне три года, я сижу у прабабушки на коленях, и она примеряет мне шерстяные носки.

В учебке тебе сразу дают понять, что ты ничтожество. Это шок.

Дрались все. В понедельник в учебку могли привезти служить армян, а во вторник — азербайджанцев. А тогда как раз был конфликт в Нагорном Карабахе.

Я служил полтора года в железнодорожных войсках водителем грузовика. Выезжал утром и приезжал вечером. Потом мне сказали, что на этом грузовике вывозили отходы из Чернобыля, и его должны были уничтожить. Со мной служили много ребят, которые были ликвидаторами в Чернобыле. Помню, как они радовались, когда вышел приказ, по которому они могли раньше срока демобилизоваться. Думаю, сейчас они все в земле.

Армия научила очень быстро определять, что за человек перед тобой.

В Латвии до сих пор можно встретить старых цыган с кривыми пальцами — так они избавлялись от армии. А у нас в части один узбек положил ноги под поезд. Он женился, уехал служить, а его мать выбросила жену из дома. Тогда он решил себя искалечить, чтобы попасть домой. После госпиталя он уже без ног попал в дисбат.

В 1991 году над Тукумсом летал вертолет и разбрасывал листовки, призывающие резервистов армии постоять за советский строй. Тогда я сказал, что надо ехать в деревню и уходить в партизаны. Но потом стало ясно, что бояться нечего. Большинство людей в Латвии были счастливы отделиться от России. Голые, но независимые.

Я — советский продукт.

Когда кто-то мне рассказывает, какая у него страшная работа, я не слушаю. В начале 2000-х я работал на мясокомбинате в Германии, мы обрабатывали свиные внутренности. Никогда не думал, что свинью можно разобрать до копыта и все продать. Иногда я стоял по пояс в свиных кишках — скидывал с конвейера то, что не успел обработать, и доделывал, когда линия ненадолго останавливалась, чтобы загрузить следующую партию. Потом мне какая-то инфекция попала в кровь, обе руки были как будто в ожогах. Я лежал в немецкой в больнице и пообещал Богу — если вылечусь, сразу вернусь в Тукумс.

Если человек очень устал, он может заснуть лицом в своем супе.

В немецкой больнице медсестра ровно в восемь утра обязательно должна застелить твою постель, хотя все знают, что ты сразу ляжешь обратно. Каждый день я выбирал, что хочу есть на завтрак, обед и ужин.

Человек оценивает удобство больничной палаты даже на волоске от смерти.

В 2006 году я открыл рыболовный магазин. Ко мне зашли два мужика и рассказали, что были на озере и ничего не могли поймать, а один придурок как-то странно дергал спиннинг и все время ловил. Этим придурком был я. Точно знаю, что я первым в Латвии стал ловить рыбу твичингом (рывковая проводка приманки, используется для ловли хищных рыб. — Esquire). Мой магазин сгорел. Над ним была контора мясокомбината, кто-то привязал под крышу автомобильную шину и поджег. Страховка покрыла только малую часть моих расходов — все ушло на долги. После того как магазин сгорел, многие говорили: «Как ты мог после этого так работать?» А что мне надо было делать — пить?

Мне больше нравится изобретать, чем продавать.

На рыбалке нужно думать, как рыба. Представь, что ты щука. Плывет мимо маленькая рыбка — и пусть плывет: если ты сыта, то пусть хоть десять штук проплывут. А теперь представь, что около твоей морды дергается раненная рыбка секунд десять. Ты просто не выдержишь. Ведь ты по природе — санитар.

Больше всего в подводной охоте мне нравится тишина.

Я не люблю ходить на День города и другие праздники. Каждый подходит и спрашивает о рыбалке. Представь, я бы делал пластиковые окна, и 20 человек в день спрашивали: «Ну что, Иварс, расскажи, как ты делал окна на этой неделе?»

Уже шесть лет я не пью совсем. Я и раньше почти не пил. Зачем мне тратить деньги, а на следующее утро мучиться?

Человек все может, если захочет.

Сытый народ не будет искать приключений и пытаться свергнуть власть. Ведь никогда не знаешь, кто придет на смену.

Весь мир смеялся, когда Путин поменялся с премьером местами. Если к власти в России Жириновский придет, тоже посмеются.

Мне кажется, коррупция во всех странах в среднем одинаковая.

Наша беда — страна маленькая. Вторая беда — у людей денег мало. И самих людей тоже почти не осталось.

Мне хочется жить так, чтобы утром можно было смотреть, как Солнце поднимается.

Я нигде не был, кроме Германии и стран бывшего СССР. Хотел бы отправиться с женой в путешествие на мотоциклах. А двухнедельные круизы мне не нужны.

Меня совсем не тянет в Москву или в Ленинград, а в Байкальский край я бы переехал.

В церковь меня привел сын. В 16 лет он пошел к баптистам, но я ему сказал, что мы лютеране, хотя не очень знал, в чем разница. Я все время спорил с сыном, потом стал спорить с его священником — и уже три года в храме.

Когда я был в возрасте моего сына, у меня вообще не было мозгов.

Мне нетрудно признать, что сын умнее меня. Единственное, что у меня есть, — это опыт.

В прошлую субботу я поступил на факультет теологии в лютеранскую академию в Риге. Просто попробовал сдать экзамены — решил, что если попаду, то попаду. Еще недавно я занимался продажей рыбного корма, но теперь вышел из бизнеса, буду там просто водителем, чтобы успевать учиться.

Громкие имена ничего не значат.

В гробу нет карманов. Это сказал Зигмар Лиепиньш, очень известный музыкант.

Я не боюсь смерти. Меня только немного беспокоит, как именно я умру.

Мало кому в жизни везло так, как мне.