Я не могу разговаривать ни с чиновником, ни с милиционером — безнадежно.

Выросло у меня под окошком деревце. Прямо из карниза. А сегодня я проснулся от того, что стрелу подогнали, падлы, и рубили мое дерево топором. Выяснилось, что дерево мешало какому-то ГУИСу — хотя слово это не вполне пристойное. Непорядок, говорят. Непорядок, оказывается, потому, что у меня под окном дерево выросло.

Я счастливый человек: в моей жизни не было и десяти черных дней.

Если тщательно вспоминать все те моменты, когда тебя могло не стать, получается, что каждый раз спасает только чудо.

Правила жизни Михаила Пришвина
Далее Правила жизни Михаила Пришвина
Правила жизни Бориса Стругацкого
Далее Правила жизни Бориса Стругацкого

Первый ужас я испытал в четыре года, когда оказался отрезанным от матери. Перед тем, как блокаду установили немцы, ее установила советская власть. Они закрыли город, а немцы подошли уже потом. В тот момент я был в летнем лагере, а это сто километров на запад. Но — как и положено — произошло чудо: бабушка наткнулась в очереди на какую-то чиновную жену. У нее была машина, и ей надо было срочно вывезти ребенка из того же лагеря. Бабушка бросилась к ней в ноги и та привезла меня к маме.

Нас с братом мать вывезла из Ленинграда весной 1942-го — по ломающемуся ладожскому льду. Лед был тонкий, шла бомбежка, и несколько грузовиков провалилось под воду. А мне нравилось, что наша машина едет как катер, и по бокам разлетаются большие кривые волны.

Я пошел в Горный институт ради мамы. А потом бросил это дело. Но мне нравилось, что в Горном у студентов была сохранившаяся с дореволюционных времен форма — типа кадетской. И я обожал горы. Болел путешествиями и читал только про это. Моими кумирами были Пржевальский и Миклухо-Маклай. А в какой-то год я был самым молодым альпинистом в СССР.

Надо больше отказываться. Надо говорить «нет» чаще и упорнее.

Когда говорят "Да я лучше повешусь" — это ничего не значит. Это как мать говорит сыну «Я тебя убью».

Стройбат, в который я попал, когда бросил институт, — вот это и была настоящая жизнь. Помимо всего прочего я перепечатывал комиссации из госпиталя, потому что машинистка ушла в декрет, и выяснилось, что никто кроме меня не умеет пользоваться машинкой.

Когда я прознал про высшие сценарные курсы, я сразу подал туда документы. В тот год принимали по одному человеку от всех республик. Я ожидал попасть в провинциальную тьму. И там действительно был один армянин, один грузин, один таджик, один узбек, один молдаванин и так далее: от Грузии — Резо Габриадзе, от Армении — Грант Матевосян (известный армянский писатель. — Esquire), от Азербайджана — Рустам Ибрагимбеков, от Узбекистана — Тимур Пулатов (известный узбекский писатель. — Esquire). От Урала там был Маканин. Нам дали огромные стипендии, как у инженера по окончании вуза, и отдельные комнаты. А еще в нашем распоряжении было все кино мира. Пропив стипендию и просыпаясь с похмелья, мы говорили: «Сегодня опять Антониони? Не, не пойдем».

Моей первой заграничной поездкой была Польша. Я купил там свои первые джинсы, а еще видел на улице гуляющего Анджея Вайду и подружился с замечательным писателем Тадеушем Конвицким. Вот, собственно, и вся моя Польша.

Когда-то у меня были «жигули», «двойка». Очень я ее любил и до сих пор считаю, что это отличная машина. Как было сказано в одном английском автожурнале — а англичане умеют формулировать коротко — «примитивная машина не без достоинств».

Иногда бывает полезно терять вещи.

Я профессиональный бродяга и откупался от своих детей — а это грех. Я доставал им средства к существованию, а вот их воспитанием не занимался. Мой сын уже нарожал троих, и я уважаю его — он занимается детьми, а это и есть назначение. А я обменял это назначение на литературу. Не уверен, что одно другого стоит, но время покажет.

Полагаю, что я профессионал. Потому что я чудовищно не люблю писать.

Лень — это мать качества. Ленивые русские — такие же перфекционисты, как немцы.

Черновики должны оставаться в голове. Поэтому у меня нет правок.

Все гениальные русские романы — не вполне романы, а черт знает что. «Евгений Онегин» — роман в стихах. «Мертвые души» — поэма. «Герой нашего времени» — роман в новеллах. Это каждый раз, как рождение жанра.

Я рассматриваю литературу как память нашего вида — иначе мы бы и не запомнили, кто мы есть.

Что бы ни говорили о вождях, но если при них не пролилась кровь и не было гражданской войны, то они справились с задачей.

Старость — дело объективное.

Дважды у меня был рак, и дважды Господь миловал. Так что жаловаться мне не на что.

Врачи говорят: курить не надо. Но я решил, что вреднее бросить, чем продолжать. А кофе, по‑моему, вообще полезен.

Сегодня под утро мне приснилась черная книга. Дело было в книжном магазине, скорее всего, в питерском Доме книги. Я подхожу к букинистическому отделу и вижу какой-то странный корешок. Я его снимаю: очень красивый, хорошо сохранившийся бювар, а внутри только черные страницы. Я решил эту книгу приобрести, но мне ее даром отдали. И я сел писать белым фломастером какие-то тексты на черной бумаге. Вот так: белым по черному.

Большая собака никогда не мешает лаять маленькой собаке.

Зимой не покупаешься.