Вы меня хотите как консервную банку раскрыть? Порежетесь о края.

Я родилась в Сороках. Это нынешняя Молдова, а тогда была Румыния. Я то, что называется безродный космополит. Слыхали такое слово? Это название, которое мне очень подходит. Но вообще-то я перемещенное лицо. Жила то в Румынии, то в Советском Союзе, а еще была эвакуация, и мы с мамой оказались в Ташкенте, а потом я в детдоме была полгода… Да где только не оказывалась.

Мне безразлично, где жить, если там можно работать.

Правила жизни Софии Копполы
Далее Правила жизни Софии Копполы
Правила жизни Такэси Китано
Далее Правила жизни Такэси Китано

Была такая мода у англичан — у Киплинга, у Моэма — воспевать загадочный Восток. И для меня он такой же — загадочный, завораживающий. Я только приехала в Ташкент, только на эту землю ступила — и думаю: это моя родина. Вокруг деревья с густой-густой листвой, а разница между солнечной стороной и тенью — очень сильная, резкая. Заходишь под такое дерево и будто проваливаешься под землю.

Рим для меня — это сон, мираж. Самый сноподобный город.

Искусство действует очень короткое время. Ты просыпаешься утром и постепенно отходишь от того, что на тебя подействовало вчера. Говорят, в какой-то стране показали фильм «Броненосец «Потемкин» — и случилась революция. Но это не правило — просто совпадение.

Я слежу за новостями. Правда, иногда ухожу в другую комнату, потому что становится противно.

Я ненавижу войну. Я вообще не понимаю, как это можно — в XXI веке убивать друг друга. Это должно быть запрещено, как людоедство. Хотя людоедство я еще как-то могу понять, потому что голодные люди едят как животные. Но война — это омерзительная вещь. Ни ради какой территории, даже если ты назовешь эту территорию родиной, мы не имеем права убивать друг друга.

А что еще есть, кроме своей точки зрения? Да ничего, на самом деле. Потому что все равно к этому возвращаешься — к своей точке зрения.

Мне скучно говорить впустую. Слова я люблю, когда они нужны — у меня все фильмы говорливые. Я хотела бы снять немое кино, но не могу, не умею.

Я сейчас не говорю, что я режиссер. Говорю: я была режиссером. Это было абсолютное чувство удовлетворения. Как наркотик, как страсть, как любовь. Конечно, это счастье. И очень нервное перемежение: то плохо, то хорошо. Потом плохо — и опять хорошо.

В моем нынешнем физическом состоянии я могла бы снимать кино, только если была бы миллионершей или если у меня был бы спонсор-миллионер. Так, чтобы четыре часа поработать, а потом пойти поспать и полечиться.

Человеческая жизнь — страшная. В ней есть много всего хорошего, и она может по‑разному сложиться, но она страшная. Ты многого не знаешь заранее: не знаешь себя, не знаешь, что ошибаешься, не знаешь цену своих поступков. Ты постфактум что-то понимаешь про свои предыдущие виновности. Спрашиваешь: а чего я тогда об этом не подумал? А ты и не мог подумать. У тебя не было для этого мозгов или чувств. Не может щенок понимать то, что понимает взрослое животное.

Я никогда не хотела работать в театре, даже в худшие времена, когда меня отовсюду выгоняли. Это же не фиксируется ни на каком носителе, это все уходит в песок. Мне нравятся вещи, которые существуют помимо меня.

Мое первое ребяческое воспоминание? Я с каким-то маленьким мальчиком рою колодец: он свой, а я свой. И я думаю, как же мне сделать так, чтобы вода не уходила. Там песок, я вырою, налью воду, а она уйдет! Пошла к дедушке, он дал мне цилиндр металлический, и я вложила его тайно в эту яму и засыпала песком. У меня получился колодец, в котором вода стоит, а у мальчика не получился. И я почувствовала победу.

Самая распрекрасная жизнь с самой распрекрасной любовью все равно кончается смертью. И болезнью.

Я заметила, что стала мелочно обижаться на прошлое.

Я очень люблю смотреть чужое кино: была производителем, а стала потребителем. Наверное, это защитная реакция организма. Он находит, что это вредно мне — писать, заниматься кино. Как красная лампочка загорается: не надо.

Попроси меня назвать десять лучших режиссеров — а я и не знаю, что сказать: вдруг кого-то пропущу. И почему десять? Почему, елки-палки, десять? Ну кто это придумал?

Я не встречала Чаплина, но он гений. Это мой первый любимый режиссер, с младенчества. Мама в детстве приводила меня в кинотеатр, где шли беспрерывные сеансы, и можно было входить на середине фильма и сидеть хоть целый день. Она меня сажала, на экране показывали Чарли Чаплина, и я смотрела по кругу одно и то же.

У меня никогда не было желания снимать что-то дорогое. Я люблю древние — если так можно сказать — способы снимать кино.

Терпеть не могу массовки.

Рассказывать, как снимается кино, — это глупо. Это как вы бы стали рассказывать мне, что такое любовь.

Я раньше считала глупыми эти разговоры о делении на женскую и мужскую режиссуру. А после перестройки побывала на французском фестивале женского кино в Кретеле. И знаете, каким оказалось это женское кино? Оно оказалось очень саркастичным, злым и циничным, а вовсе не сентиментальным, не дамским и не нежным, как я предполагала. Оно было как рабыни, которые вырвались на свободу и мстят.

Когда снимаешь, все равно, чем питаться. Помню, у нас была такая киномеханик Зоя, которая приходила ко мне всегда голодная, и о чем ее ни спросишь: «Вкусно, Зоя?» — отвечала: «А я не знаю. Все вкусно».

Я привыкла работать так: кончилась смена — до свидания. Есть актеры, которые от этого очень страдают, потому что хотят продолжать дружить, общаться. Но я не хочу посиделок, и дальнейшее общение для меня невыносимо. Может, это оттого, что я не пью?

Неважно, как выглядит режиссер. Неважно, помыл он голову или нет. Голова должна работать — и все.

Я не ресторанный человек. Лучше поем дома. Простую пищу: посвежее и поменьше мяса.

По своей натуре я аутична. А профессия моя очень общительная. Поэтому после разговоров на публике мышцы у меня всегда болят от улыбок.

Монтаж — это удивительное спокойное сплошное счастье. Ничего уже не надо, только чтобы электричество горело. Когда все загнано в пленку, это становится предметом, которым ты манипулируешь. С ним уже ничего не может случиться.

Получать награды — смешанное чувство: как будто ребенка позвали на елку и дают подарочки. Знаете, как говорят: хорошо, когда хвалят, плохо, когда ругают, но хуже всего, когда долго хвалят или долго ругают.

Тамара Макарова (советская актриса, 1907−1997. — Esquire) мне говорила: «Ты режиссер-экстрасенс». Лестно мне было, понравилось это выражение.

Мне не надо, чтобы про меня снимали документальное кино. Дневники и все, что когда-то писала, хочу сжечь, уничтожить. И пепел мой развейте, раздуйте и на помойку меня выбросьте, отдайте в зоопарк на съедение зверям. Хочу, чтобы от меня остались только фильмы — и все.

Человек — это тайна и загадка. Не я, а всякий человек.

Я обожаю детективы, когда хорошие. Агата Кристи, «Шерлок Холмс», «Каменская». Маринину местами считаю замечательной. У нее есть хватка, и пишет она очень буквально, не увлекается формой. Это затягивает. Вообще детективы — очень интересный жанр. Затрагивает что-то непонятное в человеке.

Писатели не смотрят на людей, а рассматривают. Ты для них экземпляр: надо с тобой поговорить, надо тебя раскусить. А я не хочу, чтобы меня раскусывали. На кой ляд мне это?

Нормальный я человек. Не психопатка, нет.