Все на свете искусство и все на свете политика.

Я с детства знал, что рано или поздно меня начнут интервьюировать.

В Китае есть подразделение — кажется, оно называется «Управление 608», — сотрудники которого следят за людьми самых разных категорий. Я для них важная цель. Они не просто прослушивают мой телефон, проверяют почту и устанавливают камеры везде, где я регулярно появляюсь, — они следуют за мной, даже если я гуляю с сыном в парке.

Я постоянно фотографирую. В мире происходит великое множество вещей, которые стоят того, чтобы взглянуть на них дважды.

Правила жизни Дэвида Хокни
Далее Правила жизни Дэвида Хокни
Правила жизни Виктора Пивоварова
Далее Правила жизни Виктора Пивоварова

Однажды я повел себя агрессивно — выхватил камеру у одного из тех, кто шел за мной по пятам. Я вытащил из нее карту памяти и сфотографировал этого человека на свой фотоаппарат. Потом я спросил, работает ли он в полиции. «Нет», — сказал он. «Тогда почему вы идете за мной и постоянно фотографируете?» — «Я этого не делал». Мне было интересно узнать, что он снял, но я был шокирован увиденным. Например, он со всех сторон сфотографировал ресторан, где я обедал вчера: залы, кассовый аппарат, коридор, вход и столики. Потом пошли фотографии моего водителя: вначале как он сидит в парке на скамейке, потом портрет спереди, портрет сзади, его ботинки, а потом снова я — во время прогулки. Когда я вернул ему камеру, он попросил меня не публиковать в интернете его фото. Мы расстались. А уже дома, просматривая свои старые фотографии, я заметил на одной из них этого же человека. Да, мне немало лет, но я помню всех своих провожатых.

У меня есть одна проблема — начисто отсутствует чувство опасности.

Несколько раз мне открыто говорили: «Вэйвэй, мы обращаемся с тобой так вовсе не потому, что ты плохой человек. Просто ты оказываешь на людей слишком большое влияние». А я говорил им: «А вы подумайте о том, кто сделал меня таким влиятельным. Вчитайтесь в историю любого героя: герой не станет героем, пока не появится монстр».

К сожалению, сила беззакония почти так же могущественна, как сила закона.

Меня арестовали в аэропорту (в 2011 году Вэйвэй был помещен под стражу на три месяца. — Esquire). Накинули на голову черный мешок и увезли в секретную тюрьму. Когда мешок сняли, я первым делом спросил про адвоката — как это делают в американских фильмах. Но мне сказали «нет». — «Могу я позвонить семье?» — «Нет». — «Сколько вы меня здесь продержите?» — «Полгода или год». После этого я перестал задавать вопросы. Когда они освобождали меня, я сказал: «Вы не сообщили, за что арестовали меня, а теперь не говорите, почему отпускаете». — «Вэйвэй, — сказали мне, — мы можем арестовать тебя снова, и нам совершенно необязательно будет тебя отпускать. Просто помни это».

Власть умна, но ее действия непредсказуемы.

В Китае все устроено так, что если никто не говорит «нет», это можно воспринимать как «да». Но нет никакой гарантии, что это «да» кто-то одобрил.

Моя страна напоминает мне бегуна, который показывает рекордную скорость, но у которого застарелые проблемы с сердцем.

Если государство не может признать своего прошлого, у него нет будущего.

Интернет подвергается в Китае жестокой цензуре, но он все еще полон идеями и критикой. Поэтому я говорю: интернет — это лучшее, что случалось с Китаем за всю его историю.

Поиск свободы — это основа человеческой природы.

Я не боюсь ограничений. Чем меньше пространства у тебя есть, тем больше у тебя свободы. Хорошая хозяйка в своем маленьком садике вырастит более вкусные фрукты, чем подадут в любом ресторане. Поэтому не так важно, как много свободы у тебя есть. Важно, сколько ты можешь из этого извлечь.

Я понимаю, почему мое государство опасается твиттера. В китайском языке 140 знаков хватит и для того, чтобы соблазнить девушку, и для того, чтобы написать Конституцию.

Если государство представить как компьютер, там будет одна кнопка — «удалить».

Технологии — это освобождение. Информационная эра — лучшее, что случилось с человечеством за время его эволюции. Теперь у каждого есть равные возможности вооружить себя информацией и знанием, но не все спешат этим воспользоваться.

Тоталитарное общество способно создать все, что угодно — кроме страсти и воображения.

Это так грустно — двадцати- или двадцатипятилетние люди, которых никогда не учили принимать решения. И это замкнутый круг: у людей, которые не умеют принимать решения, отсутствует чувство ответственности. А если у человека нет чувства ответственности, всю вину за происходящее в стране он сваливает на систему.

Я хочу работать с теми, кто уважает жизнь и отказывается забывать.

Из всех уличных видов спорта самый лучший — это швыряние камней в зазнавшуюся власть.

Мир, в котором мы живем, принадлежит нам. Но это не значит, что мы должны принимать его таким, какой он есть.

Мне кажется порочной идея Олимпиады. Измерять национальный престиж золотыми медалями — это как измерять мужскую потенцию количеством выпитой виагры.

Я люблю город и люблю свет. Я вырос на полувоенной базе, где не было ни электричества, ни свечей. Мы жгли масляные лампы, и за ночь твой нос становился черным, потому что во сне ты вдыхал всю эту копоть.

Когда мать провожала меня в США (Вэйвэй прожил в Нью-Йорке с 1981 по 1993 год. — Esquire), она сильно переживала: я не знал ни слова по‑английски, и у меня не было денег. «Через десять лет вы увидите нового Пикассо», — сказал я. Но она не поверила.

Во времена моего отца (поэт Ай Цин. — Esquire) в Китае не было художников. Их называли «работниками искусства». Даже во время моего недавнего заключения меня спрашивали: «Назовите вашу профессию». Я говорил «художник», а они смеялись. «Нет, ты не можешь называться художником», — говорили они. — «И как же мне себя называть?» — «Работник искусства».

Я работаю с визуальными образами и поэтому всегда уважал писателей — ведь они могут четко выражать свои мысли. Уорхол оказал на меня такое влияние только потому, что он хорошо писал. Если бы я не читал его, я никогда бы не понял его замысла.

У Уорхола было доброе сердце. Помните, как он сказал? «Настоящий художник производит вещи, которые не нужны людям. Но он чувствует, что дать их людям — это его призвание».

Очень немногие понимают, почему произведения искусства продаются так дорого. Я, например, не понимаю.

Я не уверен, что силен в искусстве, но я нашел в нем спасение. Теперь самовыражение — это мой наркотик.

Настоящее искусство рождается в повседневности.

Меня все еще способно тронуть кино.