Я все еще здесь по двум причинам: мне это нравится, и это моя работа. Но есть и третья причина — зрители. Спев что-то, ты чувствуешь невероятную любовь, почти поклонение. Кому это не понравится?

Правила жизни Честера Беннингтона
Далее Правила жизни Честера Беннингтона
Правила жизни Сергея Шнурова
Далее Правила жизни Сергея Шнурова

Уйти на пенсию? Сидеть дома и смотреть телевизор? Да, люди так поступают. Возятся в саду, играют в гольф. Но нет, спасибо. Мой менеджер, которого у меня, к счастью, уже нет, когда-то посоветовал мне уйти на покой в пятьдесят. Он сказал, что с возрастом я стану выглядеть неважно, и тогда я даже подумал: «Боже, а ведь он может оказаться прав». Но я все еще наслаждаюсь возможностью создавать, и я все еще наслаждаюсь возможностью выступать. А вокруг полно тех, кто решил уйти на покой и тут же исчез из виду.

Периодически я разговариваю сам с собой. Послушай, говорю я, посмотри на эту небольшую гору достижений. Их же у тебя до черта. Неужели тебе мало? И отвечаю: а вдруг я смогу сделать так, что мои достижения будут выглядеть чуть лучше?

Зрителям нужна Yesterday, и если я поставлю себя на их место, то пойму, что мне тоже нужны хиты. Я не хочу смотреть, как Rolling Stones играют свой новый альбом, — мне нужны Satisfaction, Honky Tonk Women и Ruby Tuesday.

На концерте я не переживаю того, что переживают зрители. Иначе бы я не смог петь. Иначе бы я просто плакал. Но да, бывают моменты. Кажется, это было в Южной Америке. В зале я заметил высокого, прекрасного, как статуя, мужчину с бородой. Он держал руку на плече своей дочери. Я пел Let it be, а он смотрел на свою дочь, а она смотрела на него, и они переживали в этот момент одно и то же. Сложно петь, когда видишь такое.

Ты никогда не повторишь свой успех. Боба Дилана спросили, почему он не напишет очередного Tambourine Man. Он ответил: «Потому что я уже не тот человек, каким был в тот момент».

Песня Here today — это мой разговор с Джоном. Я пою: помнишь ту ночь, когда мы плакали, а сам думаю: да, это было в Ки-Уэсте. Мы не смогли добраться до Джэксонвилла из-за урагана, застряли в Ки-Уэсте, не спали всю ночь и здорово напились. И я помню это: «Послушай-ка, чувак, ты же чертовски крут». Так что я знаю, о чем пою. Я помню ту ночь. Я думаю о ней.

Я многое помню про детство. И про то, как, начав с Beatles, я пытался стать знаменитым, отправляя бесконечные письма. «Уважаемый сэр, мы полупрофессиональный рок-коллектив. Нам кажется, мы что-то собой представляем. Возможно, у нас есть будущее…»

Люди спрашивают меня, что я думаю насчет Beatles. А я просто горжусь тем, что было.

Когда Beatles распалась, мы оставались на равных. Джордж занимался своим делом, Джон — своим, я делал свои дела, а Ринго — свои. Все было как в лучшие времена. Потом Джона убили, и на волне чистого ужаса он стал мучеником — как Кеннеди. После этого люди стали говорить: он и был воплощением Beatles. И в этот момент я, Джордж и Ринго пожали плечами: «Послушайте, но ведь год назад мы все были равны».

Мы появились в правильное время. Спели какое-то количество хороших песен, причем не чьих-то, а наших собственных. На нас не работали ни поэты, ни композиторы. Может ли такое случиться сегодня? Хотелось бы верить, но мне кажется, этого не произойдет.

Я помню, что такое не быть знаменитым. Тебя пускают не во все клубы, и ты не можешь запросто подкатить к девушке. Нервы у тебя ни к черту, и денег тоже нет.

Известность — это как страшный сон: ты не можешь из него выбраться, но ты сам его и породил.

Вечно хотеть доказать что-то — это глупая штука.

А я люблю королеву. Когда мы взрослели, она была куколкой. Нам было типа 11, а ей 21. Она была красавицей, и у нее была замечательная фигура. Я не должен говорить так о Ее Величестве, но мы, будучи школьниками, говорили: смотри, как у нее сиськи торчат. Она была прекрасна. Посмотрите на старые фотографии. Нам нравились все ее прелести. Я никогда не говорил ей этого лично, но в интервью я говорю это довольно часто. Надеюсь, рано или поздно она это прочитает.

Я никогда не говорил себе: о, я сделал что-то талантливое.