Истории|Каково это

Каково это — быть американской балериной в Большом театре

ДЖОЙ УОМАК, балетная танцовщица, 19 лет:

«К четырем годам я успела перебить все вазочки, которые были у нас в доме, поэтому мама очень обрадовалась, когда я сказала ей, что хочу в балетную школу и вскоре собираюсь присоединиться к труппе Большого театра. Мы тогда вернулись с «Лебединого озера» — Большой как раз гастролировал у нас в Калифорнии, и мама отвела меня на спектакль. В результате я заболела балетом и Большим театром.

Спустя десять лет и три балетные школы я сидела в самолете «Нью-Йорк—Москва». Перед отлетом меня все пугали, что в России одни коммунисты, но я их успокаивала: «Коммунистов давно нет, теперь там одни трудоголики». Про трудоголиков я так решила, потому что в американской школе русские преподавательницы, в отличие от остальных, всегда кричали на меня. Мне нравились эти русские крики. В ушах до сих пор стоит: «Джой, ты бестолковая!»

Девятичасовой полет я провела в уголке у туалета на носках — тянулась. Но до Большого мне оставалось три года. Сначала надо было закончить московское хореографическое училище. Мой педагог при знакомстве попросила ей доказать, что я не дура. Я подняла брови. Это, кстати, миф, что балерины дуры. Точнее так: чтобы танцевать в кордебалете, ума не надо, а для самостоятельных партий он все-таки нужен. Так вот, педагог поставила мне условие: либо я выучу русский за три месяца, либо она меня выкинет. За три месяца, конечно, не получилось, но через пять я уже говорила, а через семь — вполне грамотно. Я очень люблю русский язык. Вот на днях мой бывший муж, Никита, устроил мне истерику и крикнул: «Джой, ты насрала мне в душу!» Вы только прислушайтесь — какое точное описание.

В училище до меня американок не видели, и я автоматом получила прозвище «Тупая американка». И я решила им доказать, что самая умная. Я люблю вызовы и люблю Россию за то, что здесь они на тебя сыплются один за другим. В общем, училище я закончила с красным дипломом.

За час до выпускного представления мы расписались в загсе с мальчиком из параллельного класса, с Никитой. Я не любила его. Я сделала это, чтобы подать документы на гражданство. Без этого меня бы просто не взяли в Большой. Родители приехали меня поддержать, но про свадьбу они не знали. Только после выступления я подвела к ним Никиту и сказала: «Мама, папа, это мой муж». Они разозлились, они заплакали, они были вне себя: «В кого ты превратилась, мы тебя учили жить честно». Черт, я знала, что это нечестно, но я так хотела в Большой. Я мечтала о нем, мечтала, как кручу фуэте, а из зала кричат: «Вот она — новая балерина!»

Родители от меня отвернулись, но в Большой я все-таки попала — и провела там ровно год. Не знаю, с какого момента все пошло не так. Сначала я не переживала, что меня не пускают на сцену. С благодарностью просмотрела десятки представлений из-за кулис. Моей любимой кулисой стала та, что первая слева. Но потом надо мной стали смеяться. Смеялись, что я слишком высоко ноги поднимаю, что много спрашиваю, даже над моими волосами смеялись. Потом еще хуже: моих одноклассниц стали выпускать на сцену, а меня по-прежнему держали за кулисой. Я не заметила, как стала невидимкой. Еще и голодной невидимкой, потому что денег мне почти не платили: раз в пару месяцев я получала 30 тысяч рублей, хотя знакомые говорили, что получают от 70 до 250 тысяч в месяц.

Да еще и с Никитой съехались по глупости. Может быть, в балете Россия впереди планеты всей, но с мужчинами у вас большие проблемы. Мужчины и бюрократия — вот ваши главные беды. Никита всегда ставил меня на ступеньку ниже. Он не был талантлив, у него была тройка по классике, и это он мне говорил, что мое место у плиты! Он не любил, когда я рано вставала на растяжку, держал меня в кровати, сбивал мне режим.

Я много плакала. Моей отдушиной стали походы в московские церкви. Никита с бабушкой научили меня правильно креститься.

А потом было 31 декабря, и это случилось: я получила роль испанской куколки в Щелкунчике. Почему — не знаю. Я приняла это, как заслуженный новогодний подарок. На сцене я так волновалась, что сделала тройное фуэте вместо двойного. После представления ко мне подошел худрук театра Филин, похвалил и сказал: «Приходите после Нового года, посмотрим, как я могу вам помочь». Я не знаю, была ли я когда-либо так счастлива.

Но после Нового года мы не встретились — 17 января его облили кислотой. Пока Филина не было, я стучалась во все кабинеты. Мне отвечали: «Ждите, пока Филин вернется». В Большом их тошнит от того, что каждый год сюда приходит новый талант. Нет у них уже сил восхищаться. После этого я снова заняла свое место за первой кулисой слева.

В одном кабинете меня все-таки приняли. И сказали: «А поспрашивайте людей лучше про цену». Тогда я стала спрашивать про цену. Платить я бы не стала — нет, никогда. Но спрашивала. Возможно, от отчаяния. Один человек мне сказал, что роль в Дон Кихоте на 50 секунд мне обойдется в $10 тыс. Я тогда заплакала и сказала: «Но я не хочу платить». Он ответил: «Удачи».

В сентябре Филин вернулся. Я месяц ждала встречи с ним — не пускали. Когда он меня все-таки принял, то сказал: «Джой, вы у нас очень красивая и очень талантливая. Но нужно быть разумнее, хитрее, нужно быть лисой». Но я не хотела быть лисой, я не лиса, я павлин. Павлин красивый, и его можно встретить в самых неожиданных местах. Однажды я даже видела павлина, переходящего дорогу. Разве американка в Большом театре — не павлин? Я не хотела быть лисой, и я ушла.

Что было дальше, я с болью вспоминаю до сих пор. Большой театр разбил мое сердце вдребезги. Я не могла остановить слезы. Меня спас Архангельск. Есть такая поговорка: «Боль можно снять солью, слезами, потом или морем». Меня позвали выступить в Архангельске. И там, на сцене, рядом с морем, я танцевала, я была вся в поту, и я плакала. И наконец сняла свою боль. Я до сих пор благодарна этому прекрасному городу, что спас меня. Вернувшись в Москву, я развелась с Никитой и устроилась на новую работу — в Кремлевском дворце. Моя жизнь устаканилась: с утра четыре часа занятий с педагогом, потом йога, потом спортивный зал, по вечерам — представления. Конечно, Кремлевский — это не Большой. Может быть, я и русская балерина, но американского оптимизма у меня никто не отнимет. Я павлин, а не лебедь-однолюб, и я это переживу».


ИнтервьюПолина Еременко
ФотографияДмитрий Журавлев
При участииМаруся Севастьянова